T A R T U R I I K L I K U Ü L I K O O L I T O I M E T I S E D УЧЕНЫЕ ЗАПИСКИ ТАРТУСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА ACTA ET COMMENTATIONES UNIVERSITATIS TARTUENSIS ALUSTATUD 1893. a. VIHIK 347 ВЫПУСК ОСНОВАНЫ в 1893 г. ТРУДЫ ПО РУССКОЙ И СЛАВЯНСКОЙ ФИЛОЛОГИИ XXIII СЕРИЯ ЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ г г г г г г г fr;r:rrriflf | ia Т А Р Т У 1 9 7 5 T A R T U R I I K L I K U Ü L I K O O L I T O I M E T I S E D УЧЕНЫЕ ЗАПИСКИ ТАРТУСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА ACTA ET COMMENTATIONES UNIVERSITATIS TARTUENSIS Alustatud 1893. a. Vihik 347 Выпуск Основаны в 1893 г. ТРУДЫ ПО РУССКОЙ И СЛАВЯНСКОЙ ФИЛОЛОГИИ XXIII СЕРИЯ ЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ ТАРТУ 1975 Редакционная коллегия: Б. М. Гаспаров (отв. редактор), А. А. Метса, П. С. Сигалов. По техническим причинам в тексте произведена следующая замена букв: А - А ю -HF. Я -Н* е Е - £ я - А У © Тартуский государственный университет. 1975 ПРИНЦИПЫ СИНТАГМАТИЧЕСКОГО ОПИСАНИЯ УРОВНЯ ПРЕДЛОЖЕНИЙ Б. М. Гаспаров Настоящее исследование представляет собой продолжение ряда работ, посвященных построению грамматики предложе­ ний К Его задачей является рассмотрение вопроса о характере связей между предложениями, иными словами, о характере ог­ раничений, накладываемых на некоторое предложение при его соединении с другими предложениями в связном тексте. Достаточно очевидно, что не любая последовательность предложений способна образовать такой текст. Однако чем обусловлен выбор одних предложений и отказ от других при построении связного текста? Самый очевидный ответ на этот вопрос состоит в апелляции к значению соединяемых предложений. Связный текст отличает­ ся прежде всего связностью смысла. Содержание каждого пред­ ложения в тексте должно быть каким-то образом соотнесено с содержанием некоторых других предложений. Соответственно и выбор предложений, и ограничения возможностей их вхож­ дения в определенный текст обусловливаются их содержанием. Именно так рассматривали данную проблему первые рабо­ ты, посвященные лингвистическому описанию связного текста. Последнее выглядело при этом как группировка предложений на чисто семантических основаниях в единства высшего поряд­ ка 2, которые назывались по-разному — «фразы», «высказыва­ ния», «сверхфразовые единства» и т. д. 3. 1 См. наши статьи, опубликованные в «Ученых записках ТГУ», вып. 219, 245, 266, 279. Принципы построения грамматики предложений изложены нами в работах: Из курса лекций по синтаксису современного русского языка. Простое предложение, Тарту, 1971; Проблемы функционального описания предложения (на материале современного русского языка), АДД, Минск, 1971. 2 Отождествление данных единств с абзацем, конечно, ни в коей мере не означает формализацию подобного описания, так как абзац остается совер­ шенно не определенным в качестве компонента языковой формы. 3 См., напр., Н. С. Поспелов, Сложное синтаксическое целое и основ­ ные особенности его структуры, — «Доклады и сообщения Ин-та русского 3 При таком подходе связь в тексте предстает как связь экстралингвистическая, и сами образующиеся в тексте единства носят экстралингвистический характер. Единство текста оказы­ вается обусловлено единством передаваемой «мысли», и факти­ чески оказывается поэтому объектом не грамматики, а ритори­ ки или стилистики 4. Конечно, наличие такого рода связей не может служить базой создания грамматики предложений 5. Однако то обстоятельство, что при обозрении связного тек­ ста наше внимание обращают на себя прежде всего смысловые связи, не должно еще служить основанием для категорического утверждения об отсутствии каких бы то ни было собственно языковых структурных правил построения текста и о невозмож­ ности структурного лингвистического описания. «Наивному говорящему» (а в данном случае лингвист тоже оказывается в положении «наивного говорящего», так как ему еще только предстоит на данном уровне сформулировать некоторые пра­ вила), конечно, представляется, что он выбирает при построении речи предложения исключительно по их содержанию, руковод­ ствуясь их определенным смысловым соответствием (таким, выразить которое входит в его намерение) другим наличным предложениям или ситуации. Однако «наивному говорящему» (не знакомому с понятием грамматики) и при построении пред­ ложений на родном языке, по-видимому, должно казаться, что он подбирает и соединяет между собой слова исключительно по смыслу: правила грамматики при этом фактически соблю­ даются, однако чисто интуитивно, без формулирования их в явном виде и даже без осознания существования таких правил вообще. Лингвистическое описание, начинаясь именно с этой «наивной» точки зрения и определяя свои понятия чисто семан­ тически, приходит затем к выявлению скрытого структурного механизма, лежащего в основе интуитивного знания говоря­ языка», в. 2, М.—Л„ 1948; И. А. Ф и г у р о в с к и и, От синтаксиса отдель­ ного предложения к синтаксису целого текста, РЯШ, 1948, 3. Из более поздних работ такого типа отметим: Т. И. С и л ь м а и, Синтаксические связи между предложениями и их значение для структуры отдельного предложе­ ния и структуры абзаца (на материале современного немецкого языка), НДВШ, ФН, 1969, 2; В. П. Николаева, Абзац, его строение, содер­ жание и композиционная роль в рассказах А. П. Чехова, АКД, М„ 1965. 4 Не случайно данный раздел был назван В. В. Виноградовым «стили­ стическим синтаксисом» (см. В. В. Виноградов, Русский язык. Грамма­ тическое учение о слове, М., Учпедгиз, 1947, стр. 764). 5 В этом плане, пожалуй большее значение имеют работы, последова­ тельно рассматривающие структуру текста с экстралингвистических позиций. Такова, например, книга: Л. П. Д о б л а е в, Логикопсихологический анализ текста, Саратов, 1969, где текст рассматривается как ряд суждений, объеди­ няющихся в «суждения высшего порядка», безотносительно к языковой фор­ ме, в которой это находит выражение. Заметим, однако, что решение подоб­ ных задач также могло бы оказаться бодее плодотворным на базе описания чисто грамматических связей в тексте, если таковое будет создано. 4 щего. В результате изменяется и характер последнего, характер «языкового ^утья» — оно уже выявляется в грамматических параметрах (в той мере, в какой «наивный говорящий» приоб­ щается к грамматике). В итоге языковое чутье подсказывает нам, что существуют особые структурные правила соединения слов в предложении, в то время как соединение предложений в тексте происходит лишь «по смыслу». Однако это говорит не о том, что грамматики текста не существует вообще, а лишь о том, что эта грамматика не создана и поэтому наше языковое чутье не параметризовано в соответствующих категориях. В дей­ ствительности же здесь нам предстоит пройти тот же путь, ко­ торый прошло грамматическое учение о слове: от чисто семанти­ ческих определений 6 к специально лингвистическому формаль­ ному описанию, призванному показать предложение как еди­ ницу, «которая распределена в пределах еще большей единицы, обнаруживая связь в структурах высшего уровня» 1. Решение поставленной задачи затрудняется еще и тем об­ стоятельством, что нам фактически неизвестными остаются те единицы, отношения между которыми в тексте нам предстоит исследовать. Рассматривать ли отношения между единицами, отделенными друг от друга точками? Но как быть тогда со сложным предложением — ведь даже при самом поверхностном обозрении легко убедиться, что связи между частями сложного предложения и простыми предложениями, отделенными точка­ ми, во многом параллельны. Если рассматривать отношения «предикативных единиц», то непонятно, куда относить непреди­ кат,и вные образования в речи, отделенные паузами (точками) от других образований. Если это не предложения, то с чем (и как) они связаны? Очевидно, две стороны стоящей перед нами задачи взаимо­ связаны: признаком единицы данного уровня является ее вклю- чаемость в отношения с другими единицами по правилам грам­ матики для данного уровня; но последние мы должны сформу­ лировать, в свою очередь, на основе обозрения отношений между единицами. Поэтому решение данной задачи, как и вся­ кой задачи, в которой определяемое и определение взаимно предполагают друг друга, должно осуществляться путем по­ строения гипотез, которые будут проверяться в ходе исследо­ вания. Помочь в построении таких гипотез могут, с одной сто­ роны, аналогии с уже существующими описаниями смежных 6 Именно так определялись первоначально в античной науке о языке такие чисто грамматические (с современной точки зрения) понятия, как грам­ матическая категория, часть речи, синтаксическая связь слов, предложение, член предложения и т. д. Однако уже в античный период (в поздних грам­ матиках эпохи эллинизма) начинает формироваться формальный подход к данным явлениям. 7 В. Е1 s о п, V. Pickett, An Introduction to Morphology and Syntax, Santa Ana, 1960, p. 127. 5 явлений (других уровней), во-вторых, уже накопленный непо­ средственно в данной области опыт. С этой целью предложим рабочее определение единицы, ко­ торая в дальнейшем будет выступать в качестве объекта наших наблюдений (назовем эту единицу сегментом текста). Будем считать сегментом текста всякую единицу, удовлетворяющую одному (любому) из двух следующих условий: а) .наличие выделения в начале и конце паузами (которым на письме соответствуют точки, многоточие, вопросительный или восклицательный знак); б) соответствие правилам построения независимого слово­ сочетания (то есть наличие ядерной словесной структуры) — или обоим этим условиям одновременно и не содержащее в своем составе меньших единиц, также „удовлетворяющих хотя бы одному из данных условий. Как видим, данное определение позволяет на данном этапе исследования включить в сферу нашего рассмотрения как части сложного предложения, так и различные непредикативные пар­ целлированные конструкции. - Каждое из этих явлений обладает одним из указанных при­ знаков: части сложного предложения представляют собой неза­ висимые словосочетания, организованные каждое вокруг своего словесного ядра, но не обособлены с помощью точек (или их перечисленных вариантов). Парцеллированные конструкции отделены точками, но не содержат в себе ядерных словосочета­ ний. В то же время обычные простые предложения соответ­ ствуют обоим данным условиям. Понятие «сегмент текста», однако, представляет собой лишь предварительную гипотезу о единице данного уровня — пред­ ложении. Последняя должна быть определена на основе форму­ лирования функциональных правил, которые должны показать, какие сегменты представляются вариантами одного предложе­ ния и какие, быть может, вообще не обладают функциональ­ ными свойствами, позволяющими приписать им статус предло­ жения. Соотношение между данными понятиями в принципе обещает быть таким же, как между понятием словоупотребле­ ния (сегмента между двумя пробелами) и словом как единицей определенного языкового уровня: ряд словоупотреблений по своим функциональным свойствам идентифицируется в каче­ стве вариантов слова-лексемы, а некоторые из них и вовсе ока­ зываются за пределами понятия слова (например, парцеллиро­ ванные части слова). Но все это выясняется уже на основе зна­ ния правил грамматики, сформулировать которые было бы невозможно, если бы мы не располагали, в качестве исходной единицы, понятием словоупотребления. Рассмотрим теперь, какими способами в языковой форме сегментов текста может выражаться связь между ними. 6 Довольно существенные шаги в этом направлении уже сде­ ланы. От описания смысловых единств в тексте лигнвисты (в особенности в последние 10—15 лет) перешли к выяснению во­ проса — какие формальные требования должен выполнять го­ ворящий при построении текста, какие формальные ограничения накладываются на вхождение предложения в текст, то есть какие собственно лингвистические закономерности сопровождают построение связного текста. Если суммировать все наблюдения, встречаемые в довольно обширной уже литературе, посвященной синтаксису связного текста, формальными показателями связи между предложе­ ниями могут быть следующие явления: а) использование союзов, а также некоторых групп полно- значных слов, выполняющих соединительную функцию; б) интонационное объединение предложений (и, соответст­ венно, вычленение сверхфразового единства с помощью пауз); в) использование различных видов переноса лексики из од­ ного предложения в другое; г) соотнесение актуального членения связываемых предло­ жений; д) соотнесение грамматического оформления связываемых предложений; е) соотнесение структурных схем соединяемых предложений. Рассмотрим эти критерии по порядку 8. Союзы, широко применяемые в сложном предложении, мо­ гут, однако, вводить и отдельные простые предложения, отде­ ленные друг от друга точкой. Данный способ распространен широко, и притом в различных стилях (союзное сложное пред­ ложение, конечно, более характерно для одних стилей, менее — для других, но в принципе его появление не невозможно в лю­ бом тексте). Связанность между собой сегментов, соединяемых /при помощи союза, также несомненна, так что наличие союза можно считать достаточным условием связи. Но, с другой стороны, союз явно не является необходимым средством связи. Он явно факультативен при соединении про­ стых предложений, и случай введения простого предложения с помощью союза представляет собой, скорей, парцелляцию сложного предложения, так как в силу своей относительной редкости явно воспринимается на фоне схем сложного предло­ жения 9. 8 Упоминаемые в литературе другие разновидности связи легко могут быть сведены к каким-либо из перечисленных основных типов. Так, соотно­ шение определенного и неопределенного артикля, названное Ч. Фризом в ка­ честве самостоятельного показателя (Ch. С. Fries, The structure oi English, London, Longmans, 1957), очевидно, может быть трактовано как один из способов соотнесения грамматических показателей. 9 Исключение составляют лишь случаи, когда текст начинается с пред­ ложения, вводимого союзом. 7 Однако и в сфере сложных предложений союзная связь 1 0 очень часто не является обязательной и может быть заменена бессоюзной. Сравним: Он говорил, что пора 'идти ] Он говорил — пора идти. Мы вернулись, потому что было уже поздно / Мы верну­ лись — было уже поздно. Если вы будете спешить, ничего не выйдет / Будете спе­ шить — ничего не выйдет, и т. д. Лишь немногие отношения (целевые, уступительные, срав­ нительные) требуют обязательного союзного выражения. В ос­ тальных случаях опущение союза не нарушает характера связи между предложениями ". Следовательно, союзная связь не может быть признана «грамматичной» на уровне предложений. Для этого она не обла­ дает достаточной степенью регулярности, чтобы можно было говорить о ней как об обязательной: слишком много случаев связи предложений без помощи союзов, чтобы можно было трактовать их как случаи с «нулевым» выражением связи; такое решение было бы явно нерационально. Еще в большей степени сказанное о союзах относится к раз­ личным неграмматикализованным конъюнкторам, типа (в рус­ ском языке) слов далее, наконец, во-первых и т. д. 1 2 Факуль­ тативность этих показателей в тексте очевидна. Интонационное объединение обладает уже большей универ­ сальностью. Интонационно могут объединяться не только части сложного предложения, но и простые предложения, разделенные точкой; в этом случае пауза, выделяющая данное единство, может быть большей, чем пауза между предложениями внутри единства. Далее, если для большинства сложных предложений наличие союза было факультативным, то без интонационного объединения сложное предложение не может существовать. Все 1 0 Именно союзная связь, а не связь при помощи «союзных» и соотно­ сительных слов местоименного характера. 1 1 Этот критерий, быть может, оказался бы полезным при классифика­ ции союзной связи. Обычно союзы (и союзную связь) классифицируют чисто таксономически, в зависимости от того, что данный союз выражает в дан­ ном тексте, тогда как вопрос следовало бы поставить в генеративном пла­ не — какова в принципе роль союзов при построении текста. С этой точки зрения, быть может, имело бы смысл говорить о союзах синтаксических (обя­ зательных для данной конструкции, таких, без которых она вообще не может быть построена), семантических (необязательных, но вносящих в конструк­ цию определенный дополнительный оттенок значения), и, возможно, также «прагматических» (не вносящих никакого нового смысла и связанных со сти­ листическими требованиями и удобством построения) (ср. чисто «таксономи­ ческое» определение первых двух понятий в кн.: В. А. Б е л о ш а п к о в а, Сложное предложение в современном русском литературном языке, М., «Наука», 1967, стр. 78—80). 1 2 Ср. Ch. С. Fries, The structure of English..., ch. XI. 8 это делает данный признак более существенным и, соответст­ венно, обусловливает место, которое уделяется ему в существую­ щих описаниях структуры текста. Если о союзной связи обычно говорится лишь как об одном из возможных (обычно не глав­ ном) средстве соединения предложений, то интонационное объединение нередко рассматривают как важный признак «сложного целого». В сущности, все определения синтаксиче­ ского целого через понятие абзаца предполагают, что абзацы отделены паузами, и это служит сигналом границы между дан­ ными единицами. Однако здесь уместно вспомнить замечательно меткое на­ блюдение А. М. Пешковского относительно того, что интонация, будучи важным определителем в сочетании с различными дру­ гими формальными показателями, сама по себе не может кон­ ституировать грамматические понятия. Так и в данном случае, интонационное объединение способствует, несомненно, связыва­ нию предложений, но само по себе (по крайней мере в русском языке) не является ни необходимым, ни достаточным средством этой связи, отличаясь в этом даже от союзов, появление кото­ рых, хотя и не является обязательным, но в принципе всегда свидетельствует о наличии связи. О том, что наличие интонационного объединения еще не сви­ детельствует о связи между предложениями, равно как отсут­ ствие такого объединения — об отсутствии связи, говорит та легкость, с которой могут быть подвергнуты интонационному объединению (или разъединению) различные сочетания сегмен­ тов текста. В принципе, по-видимому, любая последовательность сегментов текста может быть связана интонационно более или менее тесным образом (на письме •— путем постановки точки или запятой). С другой стороны, любой отдельный сегмент тек­ ста может быть расчленен интонационно (не говоря уже о час­ тях сложного предложения). Сама легкость подобных операций, их несвязанность с ка­ кими бы то ни было ограничениями говорит о том, что здесь мы не имеем дела с правилами грамматики (не только формаль­ ной, но даже и актуальной). Необязательность интонационной структуры косвенно подтверждается также наличием единств в диалогической речи (где реплики говорящих, разумеется, не объединены интонационно), а также невозможностью при по­ мощи данного критерия представить дистактные связи (о том, что подобные связи существуют на уровне предложений, как и в структурах всех других уровней, свидетельствует уже хотя бы наличие дистактных объединений при помощи союзов). По- видимому, интонационный рисунок получает значимость лишь на фоне структурных определений, основанных на каких-то дру­ гих формальных критериях. 9 Вот почему интонационное объединение обычно также не рассматривается в качестве единственного конституирующего признака в синтаксисе связного текста, а сочетается с другими признаками. Среди последних важнейшее место занимают лек­ сические связи между предложениями. Данному признаку посвящено наибольшее число работ, и в настоящее время этот тип связей в тексте описан наиболее под­ робно, вплоть до алгоритмизации 1 3. Данная разновидность свя­ зей между предложениями представляется обычно наиболее существенной и систематической. Рассмотрим этот тип подроб­ нее. Неоднократно замечалось, что предложения связного текста часто обнаруживают определенные совпадения лексического состава. Такие совпадения и рассматриваются как показатели связи между предложениями. При этом можно выделить не­ сколько разновидностей отношений в пределах данного общего типа: а) наиболее очевидный случай — непосредственное перене­ сение слова (или сочетания слов) из одного предложения в дру­ гое. Данный случай тесно связан с явлением — б) перенесение в другое предложение не самого слова, а его заместителя. При этом имеются в виду регулярные замести­ тели, закрепленные в этой своей функции языковыми прави­ лами: слов а - субституты (местоименные слова). Как известно, слова данного разряда существуют у всех частей речи, так что регулярной замене могут подвергаться полнозначные слова всех грамматических классов. 1 4 Вместе с непосредственными повторами данный тип и образует наиболее обычно встречаемую сетку связей между предложениями. Вот почему рассмотрение этих средств в качестве формальной осно­ вы «грамматики текста» стало ныне .широко распространенным. На Западе такой подход первоначально был разработан в известной книге Ч. Фриза 1 5, а в дальнейшем преимущественно был связан с тагмемикой К. Пайка, последовательно рассматри­ вающей в качестве лингвистических единиц не только предло­ жения, но и «речь» в целом (discourse) и опирающейся при 1 3 Формулирование правил лексических связей между предложениями в тексте в виде алгоритма см. в работах: И. П. С е в б о, Структура связ­ н о г о т е к с т а и а в т о м а т и з а ц и я р е ф е р и р о в а н и я , М . , « Н а у к а » , 1 9 6 9 ; S . L . W . S u , К. Е. Harper, A Directed Random Paragraph Generator, — "International Conference on Computational Linguistics", 1969. 1 4 В русской грамматической традиции, выделявшей местоименные суще­ ствительные, прилагательные, наречия и числительные, не очень распростра­ нен взгляд на слово делать как на местоименный глагол (ср., однако, М. В. Панов, Русский язык, в кн. «Языки народов СССР», т. I, М., 1966, стр. 75). Однако такая трактовка совершенно обычна для западных грамматик. 1 5 Ch. С. Fries, The structure of English ..., ch. XI. 10 этом в основном на указанные формальные показатели 1 6. В Со­ ветском Союзе также появилось немало работ данного типа, преследующих разнообразные цели — от автоматического свер­ тывания текста 1 7 до семантико-стилистической характеристи­ ки 1 8. Данные два вида лексической связи (прямой лексический перенос и субституция), взаимно дополняя друг друга, имеют, действительно, чрезвычайно широкое распространение. Они встречаются в различных стилях — как в монологической, так и в диалогической речи 1 9, используются для связи как отдель­ ных простых предложений, так и частей сложного предложе­ ния 2 0. Наконец, важно отметить, что с помощью данного спо­ соба описываются не. только контактные, но и дистактные связи, нередко на далеком расстоянии, в масштабах текста в целом. Однако описанный метод представления структуры текста не свободен от' известных недостатков. Прежде всего, обнару­ живаются некоторые трудности его применения. Они связаны, во-первых, с недостаточностью введения чисто грамматической субституции для эффективного описания связей между предло­ жениями. Так, в роли своеобразного субститута могут высту­ пать собственные имена. Однако, в отличие от местоименных слов, их субститутивная функция не закреплена граммати­ чески. 2 1 1 6 Из работ данного направления, уделяющих большое внимание связям м е ж д у п р е д л о ж е н и я м и , м о ж н о о т м е т и т ь : В . Е 1 s о n , V , P i c k e t t , A n Introduction to Morphology and Syntax...; R. E. L о n g а с r e, Grammar discovery procedures, The Hague, Mouton, 1964. k 1 7 См. И. П. С e в б о, ук. соч. 1 8 И. А. Ф и г у р о в с к и й, Структура текста художественного произ­ ведения, — «Уч. зап. Липецкого ПИ», вып. 4, Воронеж, 1967. 1 9 Ср., Н. Ю. Шведова, К изучению русской диалогической речи. Реплики-повторы, ВЯ, 1956, 2; И. П. Свято гор, Повторы как средство синтаксической связи реплик в современном русском языке, — «Уч. зап. МГПИ им. В. И. Ленина», т. 148, 1960. 2 0 В последнем случае так называемые «союзные слова» надо рассмат­ ривать, очевидно, именно в качестве субститутов в составе придаточного предложения, осуществляющих его связь с главным, в отличие от союзов, которые не являются субститутами и не входят в состав синтаксической структуры придаточного предложения. Следовательно, мы имеем в этом слу­ чае два совершенно различных типа связи, связь лексических элементов пред­ ложений с помощью субституции и соединение предложений в целом с по­ мощью союзов. Объединение этих случаев в рамках одной классификации неправомерно. Надо сказать, что описание сложного предложения в настоя­ щее время стоит на пути преодоления чисто семантических определений и стремится учитывать специфику связи между частями. Первым шагом в этом направлении было выделение из общей классификации бессоюзия, обособле­ ние его как особого структурного типа. Следующим шагом, очевидно, должно стать четкое разделение союзной и субститутивной связи. 2 1 Место собственных имен среди различных классов субститутов обсуж­ дается, в частности, в работе J. Dubois, Grammaire structurale du francais, Paris, 1965, p. 91. 11 Уже это существенно затрудняет представление лексических переносов в качестве регулярных сигналов связи. Еще больше положение усугубляется тем, что в тексте возможна субститу­ ция с помощью синонимов 2 2. В связи с неопределенностью са­ мого понятия «синоним», отсутствием сколько-нибудь отчетли­ вых критериев в определении его границ, оказывается затруд­ нительной формализация данного вида связи, а вместе с этим — определение границ и критериев субститутивной связи в целом. Далее, в качестве особой разновидности лексической связи выступает, так сказать, «нулевая субституция» — перенесение лексического элемента не путем его повторения или замены субститутом, а путем пропуска, незамещения его позиции в структуре предложения. Об этой разновидности говорится реже, чем о других, рассмотренных выше 2 3, а между тем она играет заметную роль в связывании предложений. Однако строго определить нулевую субституцию оказывается нелегко. Дело в том, что, как мы уже выяснили, далеко не очевиден бывает во многих случаях сам факт наличия пропуска в структуре пред­ ложения, а следо.вательно, и «нулевой субституции». В примере типа «Куда ты идешь? — Я в лес» — наличие нулевой субсти­ туции слова идти во втором предложении кажется бесспорным. Однако положение осложняется, если мы вспомним, что пред­ ставление второго предложения как неполного не бесспорно, и в принципе можно было бы сформулировать особое правило построения такого типа безглагольного предложения. В самом деле, в принципе возможно появление в тексте данного предло­ жения и без находящегося рядом глагольного предложения, к которому оно могло бы быть отнесено по принципу «нулевой субституции» (Ср.: Я— в лес, но было поздно). Более того, воз­ можно его употребление рядом с глагольным предложением, но без субституции глагола. Например, в исследовании: Я — в лес, но оказалось, что я пришел слишком поздно, — невозможно утверждать с уверенностью, что глагол пришел замещен «ну­ лем» в первом предложении. То же можно сказать и о многих других (если не о всех) случаях нулевой субституции. Между тем, если мы не будем опираться на строгое доказательство необходимости некоторого «места» в структуре предложения, замещаемого нулем, мы рискуем вступить на опасный путь, так как без такого строгого определения нулевую субституцию мож­ но будет приписать каким угодно явлениям. Например, в тексте: Я вернулся домой поздно. Лил сильный дождь — можно обос­ новать связность наличием во втором предложении нулевой суб­ 2 2 Е . В . П а д у ч е в а , О с т р у к т у р е а б з а ц а , — « У ч . з а п . Т а р т у с к о г о Г У » , вып. 181. Труды по знаковым системам, 2, Тарту, 1965. 2 3 Одна из немногих работ где обсуждается данный вопрос: И. П. С в я - т о г о р, О некоторых особенностях синтаксиса диалогической речи в совре­ менном русском языке (диалогическое единство), Калуга, 196Q. 12 ституции слова поздно, или его эквивалента в это время. Такое решение будет ничуть не более произвольно, чем приписывание нулевой субституции любой структуре, неполнота которой на­ ми формально не показана. Таким образом, неопределенность понятия неполного предложения (а следовательно, и нулевого субститута) делает и этот критерий трудно формализуемым. Надо, однако, сказать, что данные затруднительные случаи представляются нам существенными не сами по себе, как тех­ нические затруднения реализации рассматриваемого принципа описания текста. Такие трудные случаи в принципе присут­ ствуют на периферии любого описания. Но нам представляется, что данные частные примеры лишь подчеркивают наиболее на­ глядно некоторые принципиальные недостатки такого подхода, недостатки, -которые -нельзя преодолеть путем конвенционального решения некоторых частных вопросов (например, составления списков случаев, признаваемых синонимической и нулевой суб­ ституцией) . Дело в том, что отмеченная пестрота способов лексических связей, нечеткость границ данного понятия связаны с тем, что' данное явление в принципе рассматривается как неграмматиче­ ское, поскольку ничего не говорится о его обязательности. На первый взгляд, данному утверждению противоречит воз­ можность алгоритмизации правил установления связей в тексте (и, как следствие этого, «конденсирования текста») на основе лексических связей, о которой мы уже упоминали. Но алгорит­ мический характер описания еще не делает последнее грамма­ тическим. Представим себе, что связи .между словами в тексте мы решили бы устанавливать по присутствию в Составе этих слов одинаковых морфем. Процедуру определения таких связей, по-видимому, легко было бы алгоритмизовать (гораздо легче, чем грамматический анализ синтаксической структуры). Между словами, связь которых устанавливалась бы подобным образом, обнаруживалась бы определенная семантическая близость. Более того, в ряде случаев получаемые определения совпадали бы с результатом грамматического анализа (например, обна­ руживались бы сочетания типа входить в). Но в целом, конечно, такой способ анализа был бы неудовлетворителен. Его неудов­ летворительность, однако, столь очевидна только потому, что мы имеем, пусть несовершенные, грамматические правила, и оцениваем данный алгоритм по степени его соответствия с этими правилами (или с нашим языковым чутьем, которое сформиро­ валось под влиянием этих правил). Так и на уровне текста, создание алгоритмического описания еще ничего не говорит о том, что это описание осуществлено в максимально регулярных, фундаментальных и обязательных параметрах, то есть является действительно рациональным вариантом грамматического опи­ сания. Отсутствие непосредственной отрицательной оценки, 13 ощущения бессмысленности (которое, очевидно, вызвал бы предложенный выше алгоритм обнаружения словосочетаний) в данном случае ни о чем не говорит, так как способность такой оценки, то есть, интуитивное знание, должно взаимодействовать со знанием ранее сформулированных правил. Поэтому нам остается внимательно проверить каждый из предлагаемых критериев построения грамматики текста с точки зрения его способности удовлетворить требования, предъявляе­ мые обычно к грамматическому описанию. В этой связи обращает на себя внимание следующий факт. Когда констатируется наличие тех или иных пересечений лек­ сического состава предложений, исследователи обычно не зада­ ются вопросом — является ли данное пересечение (в любой из возможных разновидностей его реализации) обязательным условием вхождения предложений в данный текст. Разрушает ли устранение данных пересечений связность текста, переводит ли данный текст (как связный) в разряд «отклоняющегося?» На этот вопрос с уверенностью можно ответить отрицательно, * хотя бы потому, что существует большое количество «нормаль­ ных» связных текстов, в которых лексические переносы не ис­ пользуются, то есть которые, с точки зрения этого признака, не обнаруживают никаких ограничений в сочетаемости предложе­ ний 2 4. Конечно, наличие такого рода примеров еще не служило бы опровержением, если бы их удалось «локализовать», свести к какому-то определенному (с точки зрения структурной харак­ теристики) типу, относительно которого можно было бы сфор- мулиро'вать специальные правила. Но в том-то и дело, что отсутствие лексических связей может иметь место в' текстах самого различного характера. Например, эта ситуация доста­ точно часто встречается в монологических текстах. Столь же обычно отсутствие лексической связи во взаимо­ связанных репликах диалога (Как вам нравится эта погода?— Слишком жарко). Наличие или отсутствие лексических связей не зависит, далее, и от типа соединяемых сегментов текста — оба явления можно наблюдать и между частями сложного пред­ ложения, и между отельными предложениями. С другой стороны, даже в тех случаях, когда перенос лек­ сики имеется, его необходимость, как структурного приема сое­ динения предложений, который говорящий обязан соблюдать, чтобы построить правильный текст, отнюдь не всегда может быть показана. Доказательством может служить та легкость, с которой во многих случаях можно трансформировать текст, 2 4 Особенно обычной эта ситуация оказывается на небольших отрезках текста, охватывающих два-три предложения (то есть там, где связи, в прин­ ципе, должны были бы быть наиболее регулярными), тогда как тексты большей протяженности, напротив, обычно характеризуются более или менее постоянным повтором некоторых ключевых (с точки зрения тематики) слов. 14 устраняя или, наоборот, вводя в него субституты, без сколько- нибудь существенного изменения характера текста. Сравним некоторые возможные трансформации в нашем последнем при­ мере: Как вам нравится эта погода? — По мне слишком жарко-, Это слишком жарко; Погода слишком жаркая-, Мне не нравится жара-, Слишком жарко, чтобы нравиться — и т. д. (выделены связующие слова). Можем ли мы сказать, что текст стал в этих случаях связанным, тогда как до этого он не был таковым? Ведь перед нами явно варианты одного и того же высказыва­ ния, включаемого в данный текст. Учитывая гигантское число таких вариантов (образующихся на базе использования раз­ личных как грамматических, так и лексических средств), можно предположить, что в очень большом числе случаев одно и то же «включение в текст» можно произвести с участием лексических связей и без них. Следовательно, лексические связи не являются устойчивым правилом построения текста. При этом вовсе не исключено, что в ряде случаев (и даже во многих случаях) данные связи являются обязательными и могут быть сформулированы в виде структурных правил. Однако множественность факторов, кото­ рые обусловливают появление в тексте той или иной лексиче­ ской единицы, затрудняет четкое выделение такой группы слу­ чаев. В частности, введение в предложения общей лексики может быть обусловлено отнюдь не только задачами связывания пред­ ложений между собой (что бы под этим ни понималось), но и единством темы — в самом широком и неопределенном смысле этого слова. Так, слово — наименование «темы» даннного тек­ ста (имя героя, предмет рассказа и т. д.) может проходить через весь текст. Значит ли это, что все предложения, в которых встре­ чалось это слово (или по крайней мере ближайшие друг к ДРУ ГУ) > связаны между собой? Очевидно, это далеко не обяза­ тельно, но как это определить? По-видимому, только путем апелляции к наличию или отсутствию смысловых отношений между предложениями. Но такая апелляция обесценивает дан­ ное описание, как лингвистическое. Между тем, нетрудно по­ казать, что та же ситуация может встретиться и без наличия единства темы. В самом деле, при наличии лексических совпа­ дений, для того чтобы они отмечали связь между предложе­ ниями, надо еще показать, что совпадающие лексические еди­ ницы относятся к одному и тому же предмету, и их совпадение не случайно. В качестве примера рассмотрим такой диалог: — Что ты намерен делать? — Я уезжаю. На первый взгляд, связь предложений очевидна, и это подтверждается лексическими субституциями (я — ты, делать — 15 уезжать). Но представим теперь этот же текст в следующем виде: Иванов (Петрову): Что ты намерен делать? Сидоров (входит): Я уезжаю 2 5 Здесь лексические совпадения носят случайный характер, и мы не должны принимать их в качестве сигналов связанности преложений. Точно так же, читая на улице ряд вывесок: «Про­ довольственные товары», «Промышленные товары» (или рас­ сматривая, например, прейскурант с постоянным повторением наименований денежных знаков, и т. д.), мы, разумеется, не станем оценивать наличие общего слова в качестве сигнала связности данного «текста». Но как отличить случайные словесные совпадения от сиг­ налов связи? Как явствует из приведенных примеров, для этого нам надо знать, являются ли данные предложения связанными по смыслу. Иными словами, мы оказываемся перед логическим кругом: связь предложений в тексте мы пытаемся мотивиро­ вать наличием лексических совпадений, но обнаружить послед­ ние (и отличить их от чисто случайных, или обусловленных лишь общностью темы, и т. д.) мы можем, лишь установив наличие смысловой связи между предложениями. Наличие данной ситуации не случайно. Ведь введение в текст лексических единиц в большей мере, чем что бы то ни было другое в языке, обусловлено чисто семантическими сооб­ ражениями. Поэтому обусловливать данным фактором смысло­ вую связность — значит неизбежно прийти к логическому кругу. Иное дело — грамматические правила (подобные правилам синтаксиса словосочетаний), которые обнаруживают известную автономность от требований, непосредственно накладываемых ситуацией сообщения, и которые именно в силу этого могут рас­ сматриваться в виде категорий, в которых моделируются основ­ ные параметры передаваемого смысла. Правда, как показали некоторые исследования, и в сфере сочетаемости лексических, и даже семантических 2 6 единиц действуют определенные чисто структурные закономерности. Однако описание данных закономерностей едва ли могло бы быть создано без представления о грамматической связи слов как того формального остова, в пределах которого уже осущест­ вляются правила отбора по признаку лексической сочетаемости. Во-вторых, в данной области сфера того, что поддается описа­ нию в виде чисто структурных правил, несомненно, уже, а сфе- 2 5 На данный случай мне указал К. Кокк. См. дипломную работу: К. Кокк, Распределение типов межфразовых связей в различных стилях современного русского языка, Тарту, 1970 (рукопись). 2 6 Мы имеем в виду прежде всего работы Ю. Д. Апресяна, А. К. Жол­ ковского и II. А. Мельчука, посвященные понятию семантических параметров. 16 pa семантического, соответственно, шире, чем в области грам­ матики, сочетаемости грамматических единиц (вернее, тех, ко­ торые традиционно считаются объектом грамматики). Но если это относится к лексической сочетаемости слов, трудно ждать чего-либо другого от, так сказать лексической сочетаемости предложений. Правила такой сочетаемости (там, где они суще­ ствуют), очевидно, целесообразно формулировать на фоне уже определенного в структурном плане понятия сочетания предло­ жений, подобно тому, как правила сочетаемости слов основы­ ваются (в явном или не явном виде) на грамматическом опре­ делении словосочетаний. То же самое относится и к соотноше­ нию смыслов предложений (с точки зрения лингвистической). Чтобы выйти здесь из логического круга, необходимо опре­ делить понятие связи через посредство признаков и требований, соблюдение которых обязательно и которые поэтому не выво­ дятся непосредственно из нашей оценки конкретной ситуации сообщения, а сами, в силу этого, могут моделировать некоторые основные параметры сообщения. Было бы опрометчивым утвер­ ждать категорически, что таких требований вовсе нельзя сфор­ мулировать в области сочетаемости лексических единиц в раз­ личных предложениях. Но нельзя также отрицать, что в этой области чисто семантический фактор играет слишком большую роль, чтобы данные правила можно было взять за основу грам­ матики текста. Понимая, очевидно, «негра мм этичность» избранного крите­ рия, слишком большую пестроту и необязательность факторов, от которых зависит лексическое наполнение предложений, ряд авторов пытается связать этот признак со структурой предло­ жения. В этой связи говорится обычно, что важна не связь между отдельными словами, как таковыми, а связь между их функциями в структуре соединяемых предложений. Так, К. Л. Пайк 2 7 определяет список типовых функций, которые выпол­ няют слова в структуре тагмем 2 8. Переход слова, повторяюще­ гося в различных предложениях, с одной функции на другую, позволяет оценивать соотношение предложений в указанных параметрах, определяемое как направленность текста, его дви­ жение по ситуации 2 9. Сходную процедуру предлагает Г. Я. Солганик, рассматри­ вая совпадающие слова с точки зрения их роли как членов 2 7 К . L . P i k e , D i s c o u r s e a n a l y s i s a n d t a g m e m e m a t r i c e s . " O c e a n i c linguistics", 31, Honolulu, 1964. 2 8 Эти функции таковы: побудитель (causer), деятель, действие, цель, орудие, место, время, лицо, в пользу которого совершается действие. Как видим, эти функции представляют собой известную промежуточную инстан­ цию между непосредственным вещественным смыслом элементов предложе­ ния и их синтаксическими функциями (как членов предложения). 2 9 К . L . P i k e , у к . с о ч . , с т р . 9 . 2 Заказ 937 17 предложения. В результате устанавливаются типовые отноше­ ния (подлежащее одного предложения становится дополне­ нием другого, определение — подлежащим, и т. д.) 3 0. Автор считает, что в результате описываемые связи получают статус синтаксических. В действительности преимущество этих моделей состоит лишь в том, что они все многообразие лексических связей сво­ дят к конечному числу классов. Однако основанием данных классов и здесь является вхождение одной и той же лексики в состав различных предложений, то есть признак, негратмэтич­ ность которого уже была нами констатирована. Надо сказать, что ряд авторов и не оценивает связи такого типа как связи грамматические. Характерно в этом отношении определение Ч. Фризом (давшим один из наиболее ранних предложения как независимой языковой формы, не включенной предложения как «независимой языковой формы, не включенной при помощи какого-либо грамматического построения в неко­ торую большую форму» 3 1. Рассмотрим, далее, соотнесение логического ударения пред­ ложений (или, шире, их актуального членения) как признак их связанности в тексте. Данный тип связи подробно рассматри­ вается не часто 3 2, быть может, в связи с общей неразработан­ ностью проблемы актуального членения. А между тем, данный критерий, как кажется, обладает гораздо большей степенью «грамматичности», чем все рассматривавшиеся выше. Прежде всего, здесь идет речь уже не о лексическом наполнении, а о компонентах структуры предложений, правда, актуальной струк­ туры, в большей степени связанной с непосредственными требо­ ваниями ситуации, но все же подчиняющейся некоторым специ­ альным правилам построения. Это обусловливает гораздо боль­ шую степень обязательности в выборе актуального членения предложений в связном тексте. Действительно, мы можем кон­ статировать не только совпадение актуальных структур некото­ рых предложений в тексте, но и случаи, когда определенная актуальная структура одного предложения накладывает обяза­ тельные ограничения на соответствующую характеристику дру­ гого, и ограничения эти не могут быть нарушены без разруше­ ния текста (перевода текста в разряд отклоняющихся»). Так, место логического ударения вопроса обусловливает место логи­ ческого ударения в ответе на этот вопрос. Текст типа: «Когда 3 0 Г. Я. С о л г а н и к, Об одном типе связи между самостоятельными предложениями, РЯШ, '1965, 3; О параллельной синтаксической связи меж­ ду самостоятельными предложениями, РЯШ, 1967, 2. 3 1 Ch. С. Fries, The structure of English..., p. 21. 3 2 M . H . О р л о в а , И з н а б л ю д е н и й н а д ф у н к ц и о а л ь н о - с и н т а к с и ч е с к и м соотношением смежных реплик вопросно-ответной формы диалога, «Уч. зап. Башкирского ГУ», т. 18, сер. филологич., 8 (12), Уфа, 1964. 18 вы уезжаете? — Я уезжаю завтра» — явно имеет отклоняющий­ ся характер, в связи с тем, что в ответе не соблюдено правило постановки логического ударения на той же синтаксической позиции, что и в вопросе. 3 3 Важно, далее, что мы можем не только констатировать в ряде случаев наличие подобных пра­ вил, но и сформулировать те языковые условия, ,в которых эти правила регулярно соблюдаются. Так, вопросно-ответное един­ ство является одной из таких позиций, где действует механизм актуальной связи, независимо от конкретного лексического на­ полнения реплик. Но значение данного признака существенно умаляется из-за нерегулярной выраженности актуальной структуры предложе­ ний, частого представления данной структуры как «нулевой». В подобных случаях данная связь оказывается нейтрализован­ ной. Пользуясь традиционной терминологией из области син­ таксиса словосочетания, можно сказать, что в этом случае имеет место «примыкание» предложений (их связь нейтрализована, так как они не имеют специальной «актуальной формы»). Но примыкание может рассматриваться в синтаксисе словосочета­ ний только потому, что занимает там сравнительно незначи­ тельное место, 3 4 по сравнению с формально выраженными вида­ ми связи. Построение же грамматики, в которой примыкание выступает в качестве основного, наиболее часто встречающего­ ся типа синтаксической связи, нельзя признать рациональным. Следовательно, и актуальная связь может рассматриваться как дополнение к какому-то основному виду связи (как и другие рассмотренные способы, в той мере, в которой они имеют обя­ зательный характер). Конституировать грамматическое описа­ ние на уровне предложений самостоятельно данный признак неспособен. То же в принципе можно сказать и о соотнесении структур­ ных формул предложений как показателе их связи. Обязатель­ ность такого соотнесения в некоторых случаях не подлежит сомнению, равно как и регулярность таких случаев (тождест­ венность условий, в которых возникают ограничения на харак­ тер построения предложения). Обычно такая связь выглядит как требование обязательного пропуска в структуре одного предложения некоторого элемента, имеющегося в другом пред­ 3 3 Важно подчеркнуть также, что это требование охватывает именно позиции в структуре предложения, независимо от того, заполнены ли они субститутами или разными словами. Так, в соединении: Вы уезжаете зав­ тра? — Нет, сегодня — несовпадение лексики не влияет на связь актуальной структуры. 3 4 Мы имеем здесь в виду примыкание только как присоединение слова, не имеющего грамматических форм, не включая в это понятие случаев «имен­ ного примыкания» — отношений слабоуправляемого имени к глаголу. 2* 19 ложении. 3 5 Несоблюдение данного требования не разрушает структуру предложения самого по себе и не изменяет его смысл,, но нарушает правильность текста. Ср. в диалоге: Что вы рас­ сматриваете? — Рисунки — обычен (нормален) именно такой ответ. «Полный» ответ (Я рассматриваю рисунки) возможен, по как обусловленный чем-то дополнительно (то есть как от­ клоняющийся) , 3 6 Однако этот вид связей ограничен, как кажется, именно дан­ ным видом соотношения, характеризуемым обязательным про­ пуском некоторых структурных элементов. Отношения же «нор­ мальных» предложений на основании этого принципа не форма­ лизуются, так как, по-видимому, выбор характера их построе­ ния ничем не ограничен. То же, впрочем, можно сказать и о «неполных» 3 7 предложениях в тех случаях, когда в контексте нет замещающих слов. Ср. такие контексты -.Куда вы направ­ ляетесь? — В лес («неполнота» структурно обязательна). «В лес\ В этом заключалось наше спасение» (возможен и «полный» ва­ риант: Надо бежать в лес\ В этом заключалось наше спасение). Таким образом, именно наиболее обычная последователь­ ность «полных» предложений с помощью данного критерия не может быть описана. Вопрос о соотнесении грамматического оформления сегмен­ тов текста был поставлен вначале только в сфере сложного предложения (в рамках подхода, получившего название струк­ турно-семантического). Первоначально единство формы частей сложного предложения рассматривалось как исключительная принадлежность данной единицы, доказательство ее специфики по сравнению с простым предложением. Разработка данного вопроса именно на материале сложного предложения стимули­ ровалась также хорошо известными фактами из ряда европей­ ских языков, где подобные явления (типа согласования времен) давно уже были сформулированы в виде грамматических пра­ 5 5 Критерий обязательности отличает данное явление от внешне сходной с ним нулевой субституции, как подразумевания некоторого лексического элемента. 3 6 Вопрос о нормальном и* отклоняющемся высказывании рассмотрен нами более подробно в статье «Несколько замечаний о понятии языковой правильности», сУч. зап. 'ГГУ», вып. 284 («Труды по знаковым системам», V), Тарту, 1971. 3 7 Попытка представить в этих случаях в качестве сигнала связи «син­ таксический параллелизм» (ср. упоминавшиеся уже работы Г. Я. Сол га - ник) является не более удачной, чем апелляция к лексическому параллелизму, так как ни о какой регулярной (в каких-либо определенных языковых усло­ виях), обязательной параллельности синтаксической структуры говорить невоз­ можно: параллельная структура всегда может быть трансформирована в непараллельную и, с другой стороны, параллелизм структур сам по себе (без констатации смысловой связи) ничего не говорит, так как может быть и случайным (ср. параллелизм синтаксической структуры вывесок и т. п. явлений). 20 вил. Не случайно анализ грамматических связей и в русском языке ограничивался обозрением форм времени и наклоне­ ния.38 V Однако впоследствии данный принцип был перенесен и на соединение самостоятельных предложений, в связи с чем соот­ несение грамматических форм (преимущественно времени и на­ клонения, реже — вида) стало регулярно рассматриваться в качестве средства (обычно — одного из средств, наряду с дру­ гими) связи сегментов текста. 3 9 Использование данного признака представляется заманчи­ вым по ряду причин. Во-первых, мы имеем дело при этом с компонентами структуры предложения, а не с его лексическим наполнением. Во-вторых, предложения, не допускающие варьи­ рования своего грамматического оформления, то есть не имею­ щие в своем составе слов с грамматическими формами, в языке явно составляют меньшинство 4 0 (в отличие, например, от предложений с невыраженной актуальной структурой). Однако в том виде, в каком данный критерий применяется в настоящее время, он также не может стать основанием грам­ матики предложений. Дело в том, что в работах, оперирующих данным признаком, речь идет' только о наличии или отсутствии подобия форм в разных предложениях и о тех смысловых соот­ ношениях, которые при этом выражаются. Между тем сам факт наличия или отсутствия некоторых совпадений (лексического ли состава, либо грамматического оформления), как мы это пытались показать, еще не может расцениваться в качестве грамматического показателя. Действительно, совпадение фор­ мальных показателей, так же как и лексики, может быть обус­ ловлено экстралингвистическими причинами (единство форм времени в повествовании, например) и быть просто случайным. Фактором языковой структуры данное явление становится толь­ 3 4 Н . С . П о с п е л о в , О р а з л и ч и я х в с т р у к т у р е с л о ж н о п о д ч и н е н н о г о предложения, — «Исследования по синтаксису русского литературного язы­ ка», М, 1956; Е. А. И в а н ч и к о в а, Соотносительное употребление форм будущих времен глагола в современном русском языке, АКД, М., 1956; Г. Ф. J1 о з н и н а, Употребление временных форм глагола в сложноподчи­ ненном предложении (предложения причины и условия), АКД, Ростов н/Д, 1954; П. М. К р и в о р у ч к о, Соотносительное употребление временных форм глагола-сказуемого придаточного определительного к форме настоящего вре­ мени глагола-сказуемого главного предложения, — «Фиголопчний зб!рник», Ки1в, 1958, и др. 3 9 Д . Н . Ш м е л е в , А б с о л ю т н о е и о т н о с и т е л ь н о е у п о т р е б л е н и е ф о р м в р е м е н и р у с с к о г о г л а г о л а , — Р Я Н Ш , 1 9 6 0 , 6 ; В . Н . Б е с е д и н а - Н е - в з о р о в а, Средства межфразовой связи в языке памятников старославян­ ской письменности, — «Вопросы литературоведения и языкознания», в. 2, Харьков, 1965; Г. Я. С о л г а н и к, Сложное синтаксическое целое (прозаиче­ ская строфа) и его виды в современном русском языке, — РЯШ, 1969, 2. 4 0 Мы имеем в виду языки, располагающие формами словоизменения. Для изолирующих языков данный критерий, разумеется, не подходит. 21 ко тогда, если имеет место не просто наличие, а обязательность соотнесения грамматических форм предложений, то есть если определенная форма одного предложения накладывает ограни­ чения на выбор формы другого, связанного с ним предложения. Важность рассматриваемого критерия определяется тем, на­ сколько регулярно с его помощью удается сформулировать обя­ зательные правила построения связного текста. Таким образом, констатировать, что в данном тексте форма предложения В подобна форме предложения А, еще не значит установить связь между этими предложениями. Речь должна идти о том, может ли в принципе форма предложения быть иной в данном контексте, при сохранении нормальной связно­ сти последнего? Правило должно формулироваться не таксо- номически (как констатация некоторого наблюденного в тексте явления), а в генеративном плане (как некоторое ограничение, накладываемое на использование данных единиц при построе­ нии текста). Позволяет ли исследуемый нами критерий сформулировать такого рода правила? И если это так, то являются ли эти пра­ вила достаточно регулярными, чтобы признать целесообраз­ ным построение на их основе систематического описания (грам­ матики) данного уровня? Выше мы видели, что все рассмот­ ренные ранее критерии не удовлетворяли по крайней мере одно­ му из данных двух условий. Однако проверка последнего кри­ терия на «грамматичность» показывает, что он имеет в данном плане существенные преимущества перед всеми остальными. Преимущество это определяется тем, что обязательные ограни­ чения формы предложений в связном тексте широко распрост­ ранены и носят универсальный характер, не завися ни от стилистической или смысловой характеристики текста, ни от разновидностей связываемых сегментов текста. Рассмотрим данный критерий подробнее. Как известно, любому конкретному предложению может быть сопоставлена его «формула», представленная в терминах грамматических классов слов, образующих данное предложе­ ние, с указанием структурных отношений между ними. Наличие у каждого члена грамматической формулы (или у части из них) целого ряда грамматических форм позволяет развернуть дан­ ную формулу в тексте в принципе в целом ряде вариантов (на­ сколько это позволяют согласовательные связи между членами формулы). С точки зрения самого предложения, как такового, взятого изолированно, все эти возможные варианты равноцен­ ны. Однако включение в текст накладывает часто ограничение на выбор из этих вариантов, предопределяя обязательное ис­ пользование одного из них (или по крайней мере частичное ограничение выбора). 22 Рассмотрим, например, следующий отрывок из И. А. Буни­ на: «Влажная, теплая, темная ночь поздней осенью. Поздний час. Селенье в Верхних Альпах, мертвое, давно спящее». Здесь каждое из предложений, взятое изолированно, само по себе, допускает варьирование форм наклонения и времени. Можно в принципе сказать, например, Была влажная, теплая, темная ночь поздней осенью, был (бы) поздний час, будет поздний час и т. д. Но в данном тексте выбор формы времени и наклонения оказывается свободным только для первого пред­ ложения. Его форма уже предопределяет соответствующие фор­ мы последующих предложений. Конечно, формы данных предложений могут различаться. Но в этом случае разорванной окажется связь между этими предложениями. Показателем разрыва связей явится, между прочим, невозможность объединения этих предложений в инто­ национное единство в случае, если мы нарушим соответствие их грамматического оформления. Например, такой текст оказы­ вается явно неправильным: «Влажная, теплая, темная ночь поздней осенью, был бы поздний час, будет селенье в Верхних Альпах, мертвое, давно спящее». Итак, чтобы два предложения можно было объединить в тексте в некую единую конструкцию, их формы должны соот­ ветствовать определенным образом друг другу. Иначе говоря,, предложение в этом плане обнаруживает параллелизм со сло­ вами: объединение слов в некоторое единство — словосочета­ ние — тоже ведь оказывается возможным лишь при условии определенного соответствия их форм. Следовательно, формы предложений обнаруживают в дан­ ном случае функциональную природу, подобно формам слов.. Перед нами ситуация, аналогичная той, которую мы встре­ чаем на уровне слова. Каждое слово (по крайней мере боль­ шинство из них) выступает как континуум отдельных слово­ форм. В принципе все эти словоформы равнозначны, и любая из них может быть избрана нами в качестве представителя дан­ ного слова. Но это положение сохраняется лишь до тех пор,, пока мы рассматриваем слово в изолированной позиции, вне его синтаксических связей. В тексте.же выбор той или иной сло­ воформы уже не является свободным — он определяется харак­ тером связи с другими словами, позицией, занимаемой словом. Нарушение требований позиции в этом случае ведет к наруше­ нию целостности той структуры, в которой выступает слово. Аналогичные позиционные ограничения, как видим, накла­ дываются и на форму предложений в связном тексте. В приведенном примере вхождение предложений в текст было обусловлено определенной формой наклонения и времени. Однако связь между предложениями в принципе выражается не только данными категориями. Ограничение грамматической 23 репрезентации связей предложения лишь специфически сказуе­ мостными категориями внутренне обусловлено убеждением, что конститутивную роль в предложении выполняет именно сказуе­ мое. Между тем нам еще лишь предстоит определить признаки предложения, как функциональной единицы, и поэтому было бы нецелесообразно ограничивать обозрение его функциональных связей формами сказуемого. В принципе мы можем предполо­ жить, что любой элемент структуры предложения может быть использован (с присущими ему грамматическими категориями) в качестве выразителя функциональных связей предложения и тем самым сыграть роль релевантного признака функцио­ нальной характеристики предложения. И действительно, связи форм рода, лица, числа (в русском языке) оказываются столь же существенными, как и связи форм наклонения, времени, вида. Например, в соединении: Ты идешь? -— Иду. — связь осуществляется по формам лица и числа. Из этого примера, между прочим, следует, что связь вовсе не обязательно должна осуществляться в виде подобия форм. Формы связываемых сегментов могут быть различными, но важно, что постановка именно данных форм (из ряда в прин­ ципе возможных) оказывается позиционно обусловлена. Это относится не только к соотношению формы лица, но и других форм, например, времени. Так, в следующем примере: А как же в Вавилоне акведуки строили? Хорошо ведь строи­ ли? Хорошо! Прочно? Прочно! А почта ведь там раз в полгода отправлялась, а не чаще!, Что теперь мне скажешь? (Пла­ тонов) -— форма времени последнего предложения отличается от фор­ мы предыдущих, но она позиционно обусловлена и не может быть изменена. Это напоминает ситуацию в синтаксисе словосочетаний, где связь слов маркируется вовсе не тождеством форм (это лишь один из возможных случаев — согласование), а самим фактом наличия определенного (и притом обязательного) соотноше­ ния форм. Говоря об обязательности формы предложения в определен­ ной позиции, следует заметить, что не всегда нарушение тре­ бования такого рода разрушает текст, делает его отклоняющим­ ся. Нередко изменение требуемой формы не разрушает текст, но изменяет его структуру, изменяет направление стрелок связи между предложениями. Рассмотрим такой пример: А было дело так. Случился в Градовской губернии пожар (Платонов). Здесь форма времени второго предложения обусловлена формой первого. Схема данного сочетания, следовательно — 24 д £ Однако нельзя сказать, что в принципе невозможен, например, такой вариант этого текста: А было дело так. Случаются в Г радовской губернии пожары. Такое соединение предложений возможно. Однако оно тре­ бует после себя некоторого продолжения (например, Вот и те­ перь случился), без которого данный текст приобретает харак­ тер отклоняющегося. Данное же продолжение (безразлично, будет ли оно в следующем предложении, или отнесено еще дальше) зависит от первого предложения. В то же время фор­ ма второго предложения зависит уже от третьего (частично, в силу невозможности постановки будущего времени, при воз­ можности настоящего и прошедшего). 4 1 Структурная схема. следовательно: АБС Таким образом, нарушение требования к форме предложе­ ния' В изменяет его структурные связи. Нетрудно показать, что нередко такая ситуация наблюдается и в словосочетании. Так, словосочетания вхожу в дом с товарищем и вхожу в дом това­ рища равным образом правильны, однако это не значит, что в первом падежная форма слова товарищ произвольна и не огра­ ничена структурными правилами — нарушение этих правил меняет характер самих структурных связей. Наличие такого рода аналогий с правилами построения сло­ восочетания говорит о грамматичности рассматриваемого кри­ терия. Однако окончательное решение вопроса о его значении для создания грамматики предложений зависит от того, на­ сколько частыми, регулярно встречающимися в тексте являются отмеченные связи. Надо сказать, что наблюдения показывают, что подобные явления пронизывают любой текст, независимо от содержания и стиля. Они свойственны частям сложного предложения в той же мере, в ка.кой и раздельным предложе­ ниям. Более того, многие трудности, встреченные нами ранее, легко устраняются при введении критерия грамматической сочетаемости. Так, вопрос об отличении случайного совпадения лексики в предложениях или совпадения, вызванного экстра- лингвистическими причинами, от случаев действительной связи между фразами решается на базе данного критерия строго формально, без обращения к интуитивному определению смыс­ ловой связи. Вернемся для этого к некоторым приводившимся выше примерам. Сравним вновь два диалога: 4 1 Мы говорим только о зависимости временных форм, хотя в данном случае (как и во многих других) она сочетается с другими видами связи (по другим грамматическим категориям). 25 а) Иванов (Петрову). Что ты намерен делать? Петров. Я уезжаю. б) Иванов (Петрову). Что ты намерен делать? Сидоров (входит). Я уезжаю. В первом тексте форма лица и числа второго предложения обусловлена позиционно (частично также и форма времени — невозможно прошедшее время). Во втором — любая форма лица, числа и времени второго предложения не делает этот текст отклоняющимся. Безразличие форм рядом стоящих пред­ ложений говорит об отсутствии между ними связи, несмотря на наличие явлений, внешне сходных с лексической субституцией. Чтобы продемонстрировать регулярность появления связей между грамматическими формами предложений, проанализи­ руем следующий относительно протяженный отрывок связного текста. Лицо генерала нахмурилось (1а), губы его дернулись и задрожали (16). Он вынул записную книжку, быстро начертил что-то карандашом, вырвал листок, отдал, быстрыми шагами подошел к окну, бросил свое тело на стул и оглянул бывших в комнате, как будто спрашивая (2а): зачем они на него смотрят (26)? Потом генерал поднял голову, вытянул шею, как будто наме­ реваясь что-то сказать, но тотчас же, как будто небрежно начиная напевать про себя, произвел странный звук (За), который тотчас же пресекся (36). Дверь кабинета отворилась (4а), и на пороге ее показался Кутузов (46). Генерал с повязанною головой, как будто убегая от опасности, нагнувшись, большими, быстрыми шагами худых ног подошел к Кутузову (5). — Vous voyez le malheureux Mack, — проговорил он сорвавшимся голо­ сом (6). Лицо Кутузова, стоявшего в дверях кабинета, несколько мгновений оста­ валось совершенно неподвижно (7). Потом, как волна, пробежала по его лицу морщина (8а), лоб разгладился (86); он почтительно наклонил голову, закрыл глаза, молча пропустил мимо себя Мака и сам за собой затворил дверь (8в). Слух, уже распространенный прежде, о разбитии австрийцев и о сдаче всей армии под Ульмом, оказывался справедливым (9). Через полчаса уже по разным направлениям были разосланы адъютанты с приказаниями, дока­ зывающими (10а), что скоро и русские войска, до сих пор бывшие в без­ действии, должны будут встретиться с неприятелем (106) (Л. Толстой). Рассмотрим связи между сегментами данного текста. Первые два сегмента (части сложного предложения) связаны по кате­ гории времени: выбор времени во втором предложении ограни­ чен (исключает форму будущего времени) при данной форме первого; впрочем, то же можно сказать и о первом предложе­ нии относительно второго, так что связь здесь — взаимная. Сле­ дующие два сегмента связаны между собой по виду — форма несовершенного вида во втором сегменте (вторая часть слож­ ного предложения) не может быть изменена в данном тексте. В то же время первый из этих сегментов управляет формой наклонения и времени предыдущих двух сегментов (пример регрессивной связи): при сохранении в данном сегменте формы прошедшего времени невозможно начало абзаца в будущем времени. 26 Далее, тот же сегмент 2а 4 2 связан (аналогично) по времени с сегментом За и, через их посредство, с сегментом 5. Сегмент 5, в свою очередь, управляет формой времени, а также накло­ нения и вида сегментов 4а и 46. В свою очередь, с сегментом б 4 3 он связан взаимно по этим категориям, и управляет имй по категориям рода и лица. Далее связь обрывается. Форма следующих предложений оказывается свободной с точки зрения проанализированной здесь части текста. Мы расцениваем это как сигнал окончания одного единства предложений и перехода к другому. Нетруд­ но показать, что последнее образуется аналогичным образом и оканчивается вместе с абзацем. Наконец, последний абзац образует еще одно «сверхфразовое единство». Правда, послед­ ний сегмент в нем оказывается не связанным с предыдущими по своей грамматической форме, но это компенсируется присое­ динением с помощью союза. Общая схема данного текста может быть представлена в- следующем виде (стрелки показывают направление зависимо­ сти между сегментами, буквы над стрелками — грамматические категории, участвующие в выражении связи): К ъ? (ЧТ06М ) Мы видим, что получаемые таким путем сверхфразовые един­ ства могут совпадать с абзацем, поскольку хорошо согласуются с интуитивным членением текста по смыслу, которое и отра­ жается в разбиении на абзацы. В то же время это совпадение не является обязательным (так, первое из наших единств охва­ тывает два абзаца текста), поскольку выделение абзацев не 4 2 Будем обозначать цифрой порядковый номер построения от точки до точки. Если это построение включает в себя несколько сегментов текста, будем определять эти сегменты с помощью буквенных индексов. 4 3 Мы не считаем отдельным сегментом французский текст. 27 является формальной операцией и может быть подвержено влиянию случайных факторов. Перед нами как бы формаль­ ный механизм построения и членения текста, интуитивное зна­ ние которого и лежит в основе деления на абзацы. Таким обра­ зом, предлагаемый способ формального анализа текста дает результаты, в целом хорошо согласующиеся с интуитивным представлением о структуре текста (при всей неопределенности показаний интуиции, в особенности, в данном случае). Далее, мы видим, что предложенный способ действует уни­ версально, показывая связи в структурах совпадающих и не совпадающих по лексическому составу, входящих в состав слож­ ного предложения или отделенных точками, связи односторонне направленные и взаимные, бинарные связи и общие для целых групп предложений, регрессивные и прогрессивные, связи меж­ ду соседними предложениями и на расстоянии. Изложенные факты позволяют предположить, что необходи­ мое соотношение грамматического оформления предложений яв­ ляется признаком, обладающим достаточной степенью универ­ сальности и регулярности, чтобы быть положенным в основу грамматического описания на уровне предложений и сделать такое описание в принципе возможным. На базе данного обще­ го принципа, в качестве его частных случаев и дополнения, в грамматике предложений находят свое место и другие струк­ турные правила, достаточно строгие, но недостаточно широко распространенные, чтобы они -позволили -сами по себе дать сис­ тематическое структурное описание. Так, лексические повторы и субституция в ряде случаев могут быть переосмыслены как связь форм сооответствующнх слов (в особенности часто эти явления пересекаются при наличии связей -по фо-рмам лица, чис­ ла и рода, то есть при именной субституции) — причем мы уже видели, что такое переосмысление позволяет четко отделить случаи, где лексическая связь является грамматическим сред­ ством, от случайных совпадений. Далее, актуальные правила и правила выбора формулы предложения, неспособные сами кон­ ституировать грамматику предложений в целом, приобретают значение -как важное дополнение правил основного вида в неко­ торых специфических случаях. В частности, наличие многочис­ ленных случаев нулевой актуальной связи между предложе­ ниями теперь уже не является смущающим обстоятельством, так как данные -случаи покрываются пра-вилами формальной связи. В то же время и случаи выраженной актуальной связи между предложениями получают иное осмысление на фоне фор­ мальных правил, квалифицируясь как объективные и субъек­ тивные (то есть соответствующие связи, утверждаемой фор­ мальными правилами, и противоречащие ей). Например, в по­ следовательности Ты завтра едешь? — Да, я. — формальная связь подлежащих по формам числа и лица подтверждается :28 связью логических ударений на подлежащих. Это объективная актуальная связь предложений. В следующем примере: Вы поедете завтра? — Нет, поедет он. — формальная связь осуще­ ствляется через сказуемые (формы времени), а актуальная — через подлежащие, то есть здесь налицо субъективная актуаль­ ная связь. 4 4 Аналогичную роль дополнительного критерия играет и соотнесение формул предложения, и союзная связь. Последняя, в то же время, может выступать в качестве нейтрализующего фактора, делая ненужными всякие другие показатели связи (в том числе и основной), в силу чего последние при наличии сою­ за могут оказаться нерелевантными. Рассмотрим такой пример: Иван крикнул. Петр не двинулся с места. Здесь форма време­ ни у второго предложения является связанной. Однако поста­ новка союза (или использование специфической интонации) спо­ собна снять эту закономерность, ср.: Иван крикнул, но Петр не двинулся (сдвинется) с места. Иван крикнул: Петр не сдвинул­ ся (сдвинется) с места, и т. д. (ср. также приводившийся ранее пример из J1. Толстого, где подобная нейтрализация также имела место в одном случае). В силу этого отношения сегмен­ тов текста в сложном предложении (союзном и некоторых видах бессоюзного) имеют свою специфику, изучение которой, по-ви­ димому, может привести к определению специфики данного языкового образования. Все эти дополнительные определения базируются на одном наиболее общем структурном правиле: наличие некоторых по- зиционно обусловленных ограничений в грамматическом оформ­ лении предложения показывает наличие грамматической связи его с другими предложениями в тексте; направление этой связи определяется источником, от которого исходят указанные огра­ ничения; отсутствие такого рода ограничений между некоторы­ ми предложениями говорит об отсутствии грамматической свя­ зи между ними; 4 5 на основании данного принципа (и всех ука­ занных дополнений к нему) предложения образуют граммати­ ческие единства высшего порядка, подобные словосочетаниям. Сформулированное правило позволяет описать связи между предложениями и образующиеся на базе этих связей типы соче­ таний предложений (межфразовых синтагм), аналогично тому, как это делается для слов в синтаксисе словосочетаний; иными словами, обнаруженная закономерность открывает путь к по­ строению синтаксиса для уровня предложений. Поступила в редакцию в январе 1972 г. 4 4 См. о данных понятиях в нашей работе «Об актуальном аспекте язы­ кового описания», — Тезисы IV летней школы по вторичным моделирующим системам, Тарту, 1970. 4 5 За исключением случаев, подобных словесному «примыканию», когда в составе предложения вообще нет никаких возможностей варьирования грам­ матических форм. 29 СТРУКТУРА ФОРМАЛЬНОЙ СВЯЗИ ПРЕДЛОЖЕНИЙ В СОВРЕМЕННОМ РУССКОМ ЯЗЫКЕ Б. М. Гаспаров В предыдущей работе 1 мы рассмотрели возможность описа­ ния связей между предложениями в тексте на основе ограниче­ ний их грамматического оформления. Иными словами, имеется в виду случай, который в построенной ранее общей модели син­ тагматических связей был назван нами формальным управле­ нием (Ф-^Ф). 2 Целью настоящей статьи является описание некоторых манифестаций данного типа связи предложений и образуемых на его основе сочетаний предложений — межфразо­ вых синтагм — в современном русском языке. Ограничение исследования отношениями формальной связи, однако, вовсе не означает, что данная связь в исследуемых при­ мерах всегда существует в чистом виде, то есть что нами будут рассматриваться случаи, построенные исключительно на фор­ мальной связи (случай типа (Ф Ф) -j- (Ф-^Д) — (Ф-^-Д) — (Д —Д)—). Более того, такие случаи для уровня предложе­ ний вообще, по-видимому, чрезвычайно редки. Случаи, когда форма одного предложения автоматически определяется фор­ мой другого предложения, независимо от лексического напол­ нения обоих членов синтагмы, и может быть предсказана без знания содержания соединяемых предложений, являются (по крайней мере для русского языка) исключительными. Приме­ ром может служить вопросительное предложение с формой вто­ рого лица, требующее ответа в форме первого лица, независимо от содержания вопроса и ответа (да и то абсолютность данной закономерности может быть оспорена). Обычно же определен­ ную формальную соотнесенность предложений можно устано­ вить лишь зная содержание этих предложений. Мы не устанав­ ливаем закономерности вида: «Всякое предложение класса А 1 См. предшествующую статью, помещенную в настоящем сборнике. 2 См. нашу статью «Опыт теории синтагматических связей», «Уч. зап. ТГУ», вып. 269, Тарту, 1971. 30 в данной форме х требует для всякого связываемого с ним предложения 'класса В формы у», — а лишь такие: «Данное предложение А в форме х требует постановки данного предло­ жения В в форме у». Иными словами, формальная сочетаемость предложений определяется обычно в связи с их дистрибутив­ ной сочетаемостью, формальная связь — в связи с той или иной разновидностью дистрибутивной зависимости 3. В этом, вообще говоря, нет ничего удивительного. Вспомним, что и на уровне слов чисто- формальная связь встречается не очень часто, сопровождаясь обычно теми или иными видами дистрибутивной связи. Тем более естественно такое положение на уровне предложений, отличающихся большим разнообразием как грамматических, так и (очевидно) лексико-грамматических типов. Однако межфразовые синтагмы мы будем определять толь­ ко с точки зрения характера ограничений, накладываемых на форму соединяемых предложений, независимо от того, какими дистрибутивными ограничениями то или иное соединение сопро­ вождается, хотя сам факт наличия дистрибутивной связи меж­ ду предложениями (выступающий в виде требования знать содержание соединяемых предложений для определения соот­ несенности их формы) будет учитываться. При рассмотрении поставленной проблемы встает вопрос — каким путем могут быть описаны все имеющиеся в языке структуры интересующего нас вида (в данном случае — струк­ туры с формальной связью). Наиболее рациональным здесь, как и в предыдущем описании, нам представляется путь исчисления возможностей с последующим приведением в соответствие полученной общей схеме реально наблюдаемых в текстах фак­ тов. Такой путь позволяет сделать описание исчерпывающим, в рамках заданных исходных параметров, придает описанию за­ крытый характер. Он позволяет, далее, отличить явления, вооб­ ще чуждые исследуемой структуре, от таких, которые в прин­ ципе возможны, но не реализуются на уровне нормы (не нахо­ дят соответствия в реальных фактах речи, наблюдаемых иссле­ дователем) — что, очевидно, невозможно сделать, если отправ­ ляться от наблюденных примеров к их классификации. Такое исчисление может производиться вполне аналогично тому, как ранее (на более низком уровне языка) оно было про­ изведено нами для типов ядерных синтаксических структур 3 Чаще всего это оказывается двусторонняя дистрибутивная связь (Д-»-Д), требующая знания обоих соединяемых предложений. Однако воз­ можны и случаи односторонней дистрибутивной связи (Д->Ф) или (Ф->-Д), когда требуется знание только одного из предложений (то есть ограничено лексическое наполнение только одного члена синтагмы). 31 русского языка. 4 Поскольку последние представляли собой ком­ бинации слов, базой исчисления служил набор формальных классов слов русского языка и их парадигм. Теперь на следую­ щем уровне базой исчисления типов сочетания предложений может служить, в свою очередь, имеющийся у нас набор клас­ сов предложений и их парадигм. Действительно, именно парадигма каждого синтаксического инварианта определяет границы принципиально возможных для него связей с другими инвариантами. Предположив первона­ чально, что все эти возможности реализуются (то есть строя пока структурную схему, отвлекающуюся от ограничений язы­ ковой нормы), мы можем исчислить полный набор сочетаний для каждого инварианта, а следовательно, и для системы инва­ риантов в целом. Правда, надо заметить, что наряду с отмеченным сходством, имеется и одно немаловажное различие в интересующем нас отношении между уровнями слов и предложений. Дело в том, что на уровне слов образование синтагм и их характеристика регламентировались не только набором вариантов у соединяе­ мых слов и правилами использования этих вариантов, но и на­ бором правил соединения формальных классов слов, поскольку каждый формальный класс допускал лишь ^ограниченную соче­ таемость с другими классами. В связи с этим каждый фор­ мальный класс слов характеризовался не только структурой своей парадигмы, но и правилами сочетаемости с другими клас­ сами, и исчисление возможных комбинаций классов слов произ­ водилось с учетом ограничений, накладываемых данными пра­ вилами. Иное положение складывается на уровне предложений. Мы уже выясняли в свое время, когда говорили о характере свя­ зей между предложениями в тексте, что структура предложе­ ния (его формула) не играет роль признака, регламентирую­ щего сочетаемость предложений (по крайней мере для авто- семантических предложений). В принципе предложение любого формального класса может сочетаться с любым другим пред­ ложением. Роль же основного показателя, регламентирующего сочетаемость предложений, играет выбор вариантов из пара­ дигмы предложения. Такое положение в принципе вполне естественно. Нетрудно заметить, что с повышением уровня языковой структуры резко расширяются возможности синтагматического комбинирования •соответствующих единиц, что ведет к усложнению синтаксиса. Так, на уровне морфем единицы монофункциональны — они 4 Б . М . Г а с п а р о в , О п ы т к л а с с и ф и к а ц и и с и н т а к с и ч е с к и х с т р у к т у р современного русского языка на основе строения их парадигм, «Уч. зап. ТГУ», вып. 245, Тарту, 1970. 32 могут выступать либо только в качестве ядерных (корни), либо только в качестве периферийных (аффиксы) элементов струк­ туры слова. Возможности их сочетаемости друг с другом весь­ ма ограничены: один класс морфем сочетается, как правило, лишь с одним другим классом (а также с единицами того же класса). Уже на уровне слов картина существенно меняется: по крайней мере часть слов (имена) обладает полифункцио­ нальностью — способностью выступать как в роли ядерных элементов, так и их распространителей. Один формальный класс обычно сочетается с несколькими другими, так что перечислить «запреты» для какого-либо класса зачастую оказывается лег­ че, чем дать его позитивную дистрибутивную характеристику. Не­ удивительно поэтому, что на уровне предложений мы встречаем­ ся с еще большей и даже (поскольку речь идет о единицах, по-видимому, высшего порядка в языковой структуре) предель­ ной свободой: полифункциональностью всех классов (способ­ ностью выступать в роли как главного, так и зависимого эле­ мента синтагмы) и полным отсутствием ограничений в соче­ таемости различных формальных классов. Вследствие данной специфики формальные классы предло­ жений, в отличие от классов слов, характеризуются только од­ ним признаком — структурой парадигмы. Сооответственно, ис­ числение комбинаций предложений в тексте предполагает пол­ ную реализацию возможных комбинаций существующих клас­ сов предложений по принципу «каждый с каждым». При этом вид образуемых сочетаний будет зависеть от того, ка<кие сред­ ства синтагматической связи в том или ином сочетании исполь­ зуются. А поскольку последние зависят от парадигмы предло­ жения (определяющей, в свою очередь, его принадлежность к определенному формальному классу), то в конечном счете характеристика межфразовой синтагмы оказывается завися­ щей от функциональной принадлежности сочетающихся единиц, только выступает данная зависимость не непосредственно, как на уровне слов (в виде правил категориальной сочетаемости классов), а опосредованно, через характеристику реализуемых способов сочетаемости. Отсутствие ограничений сочетаемости классов на уровне предложений имеет и еще одно следствие. Ранее, исследуя модель синтагматических связей для уровня слов, мы отмеча­ ли, что все выводимые правила соотнесения членов синтагмы действительны только для одной «формулы синтагмы», то есть в пределах определенных формальных классов. Теперь же, поскольку мы выяснили, что синтагматика предложений стро­ ится без ограничений на сочетаемость формальных классов, а различается только способами оформления, мы можем конста­ тировать, что выводимые закономерности (например, характе­ ристика видов управления по какой-либо категории) будут Заказ Лв 937 33 действовать для любой формулы синтагмы, охватывающей, разумеется, те классы, для которых релевантна данная кате­ гория. Таким образом, полное исчисление типов межфразовых синтагм (в терминах формальных классов предложений) пред­ ставляется в принципе задачей даже более легкой, чем анало­ гичная задача на уровне слов. Так как базой формальной связи является парадигмати­ ческое варьирование связываемых элементов, мы должны для решения поставленной здесь задачи обратиться к рассмотрению типов парадигм предложений русского языка. Мы уже знаем, что парадигмы предложений могут развертываться по шести категориям — наклонения, времени, вида, рода, лица, числа. Именно по этим категориям и может осуществляться сильное управление предложений — как ограничение выбора вариантов предложения по одной из данных категорий (или по нескольким сразу) под влиянием формы другого, связанного с ним пред­ ложения. Следовательно, осуществление формального управле­ ния по некоторой категории возможно лишь между предложе­ ниями, у которых данная категория является свободной. Это-то обстоятельство и открывает возможность исчисления всех видов синтагматической связи: мы можем определить, какие пары классов предложений в принципе способны находиться в отно­ шении сильного формального управления по определенной ка­ тегории. Напомним набор синтаксических инвариантов и их свобод­ ных категорий, полученный нами ранее 5. I. н + вр:+ в + р + л + 4 + II. Н -f- Bp -f- в -(- р -f- л — ч -j— III. н -j- вр !-j- в -j- р -j- л — ч IV. н -(- Bp -j- в -(- р — л — ч -|- V . н + B P 4 - B . + р - л - ч - VI. Н + вр 4- В — Р ;+ Л + Ч -|- VII. н + вр -j- В — р + л — ч + VIII. н + вр + в — р :+ л — ч — IX. Н -j- Bp i-j- в — р — л — ч -|- X. Н -j- Bp |-j- в — р — л — ч XI. н —- вр — в + р + л + ч и- XII. Н — вр — В + Р ,+ Л — ч -L- XIII. н — вр — в + P .+ л — ч — XIV. н — вр — в р — л — (ч -|-) XV. н — вр — в -}- р — л — ч XVI. н — вр — в — р + л -f- ч 4- 5 См. указанную уже работу: «Опыт классификации синтаксических структур» . . . 34 XVII. н — вр — в — p -f- л — ч -j- XVIII. н — вр — в — p-j-л — ч — XIX. н — вр — в — р — л — (ч +) XX. н — вр — в — р — л — ч — Рассмотрим теперь последовательно, между какими бинар­ ными соединениями предложений возможно отношение фор­ мального управления <по всем интересующим нас категориям. 1 ) П о к а т е г о р и и н а к л о н е н и я о т н о ш е н и я у п р а в ­ ления возможны между любыми парами предложений в преде­ лах типов I—X (то есть типов, обладающих свободной катего­ рией наклонения). Всего в этих пределах насчитывается 55 раз­ личных бинарных комбинаций* 2 ) П о к а т е г о р и и в р е м е н и у п р а в л е н и е в о з м о ж н о между теми же типами, следовательно, в аналогичных 55 слу­ чаях парных соединений предложений. 3) В отношения по категории вида оказываются включены типы I—V и XI—XV, то есть также 10 инвариантов, образующих 55 сочетаний. 4 ) П о к а т е г о р и и р о д а м о г у т б ы т ь с в я з а н ы о т н о ш е ­ ниями управления типы I—III, VI—VIII, XI—XIII и XVI— XVIII, то есть 12 классов, дающих 78 комбинаций. 5) Такое же число типов и их сочетаний должно было бы в п р и н ц и п е о б н а р у ж и в а т ь с я д л я о т н о ш е н и й п о к а т е г о р и и ч и с л а . 6) Отношения по категории лица возникают между инвариантами I, VI, XI, XVI, то есть между четырьмя единицами, образующими 10 различных комбинаций. Рассматривать все эти виды в отдельности было бы, очевид­ но, нецелесообразно. Более рациональным выглядит «сверты­ вание» полученного исчисления на основе объединения формаль­ ных классов предложений в более крупные единства — функ­ циональные классы, характеризуемые парадигмой по группе родственных категорий. Можно выделить три такие группы — субъектные категории S (лицо, род, число), предикативные Р (наклонение, времи) и категория вида (А) 6. Поскольку основ­ ные противопоставления в системе предложений осуществляют­ ся между функциональными классами, получаемыми на базе данных групп категорий, очевидно, что и противопоставления разных типов синтагм наиболее существенным образом могут быть охарактеризованы с точки зрения данных групп. В результате мы получаем вместо 20 формальных классов 8 единиц исчисления — восемь функциональных классов, синтаг- 6 Более подробно данный вопрос рассмотрен нами в работе: Из курса лекций по синтаксису современного русского языка. Простое предложение, Тарту, 1970, стр. 177—178. 35 магические отношения между которыми и являются предметом описания: 1. Р + А .+ S + 2. Р + А + S - 3. Р + А -S + 4. Р + А — S — 5. P - A + S + 6. Р - А + S - 7. P - A - S + 8. Р - А — S — Теперь для каждой группы категорий (Р, A, S) мы имеем четыре единицы (функциональных класса), для которых дан­ ные категории могут в принципе быть релевантными в качестве показателей связи, что дает (по каждой группе) 10 соединений, а всего, следовательно, 30 типов соединений (межфразовых синтагм). Однако, учитывая, что в указанных трех группах не­ которые комбинации повторяются (в связи с тем, что одна и та же комбинация может давать управление по разным группам категорий), различных соединений функциональных классов предложений, способных обнаруживать отношения управления, оказывается 22. Интересно, что в этих комбинациях не участ­ вует один из восьми классов — а именно, функциональный класс 8, поскольку, будучи лишен парадигмы, он оказывается неспособен к соотнесению своей формы с формой других пред­ ложений в тексте (то есть к формальному управлению). Но кроме этого, по-видимому, при анализе межфразовых кон­ струкций, образуемых по какой-то категории (группе катего­ рий), наиболее существенна характеристика входящих в кон­ струкцию предложений с точки зрения данной категории или «родственных» ей, относительно близких категорий. Так, ана­ лизируя связи между предложениями по предикативным кате­ гориям, то есть связи, о которых сигнализирует форма грамма­ тического предиката предложений, представляется наиболее существенным описать данные предложения с точки зрения формы именно того элемента, в котором локализована межфра­ зовая связь — в данном случае предиката. Поэтому на первое место выступают противопоставления по категориям, характе­ ризующим структуру сказуемого — в частности, категории вида. Оказывается важным, каковы сочетающиеся предложения с точки зрения видовой парадигмы 7. В то же время менее суще­ ственна характеристика сочетающихся предложений с точки зрения субъектных категорий, поскольку последние не участ­ вуют при этом в синтагматических связях. Таким образом, ха­ 7 Что касается парадигмы по времени и наклонению, то ее наличие в описываемом случае явствует уже из самого факта связи по этим катего­ риям. 36 рактеризуя соединения предложений по предикативным кате­ гориям, наиболее важно описать: а) соединения предложений процессуального типа (то есть со свободной категорией вида, типы 1—2) 8 между собой; б) соединения предложений непроцессуального типа (со связанной категорией вида, типы 3—4) между собой; в) соединения между типами а) и б). Аналогично при характеристике конструкций, образуемых на базе категории вида, наиболее существенной оказывается, в си­ лу тех же соображений, характеристика предикативных катего­ рий, и опять-таки менее существенными — различия с точки зрения субъектных категорий. Следовательно, здесь также на первый план выступают три основных случая: а) соединение предложений определенно-предицируемого типа (типы 1—2) между собой; б) соединения предложений неопредел енно-предицируемого типа (типы 5—6) между собой; в) соединения между типами а) и б). С другой стороны, для характеристики связей по субъект­ ным категориям оказывается наиболее важно как раз иметь в виду структуру грамматического субъекта —• носителя данных категорий, и менее существенными представляются противопо­ ставления синтаксических инвариантов, базирующиеся на ха­ рактеристике грамматического предиката. С точки зрения структуры грамматического субъекта можно наблюдать в нашей системе 5 различных типов. Один из них (неопределенно-субъ­ ектные предложения), в силу связанности всех субъектных ка­ тегорий, не участвует в связях, образуемых на базе последних. Следовательно, может оказаться полезным более детализиро­ ванное описание связей по субъектным категориям в пределах четырех различных (с точки зрения грамматической характе­ ристики) типов и между данными типами: а) сочетания предложений р + л + ч -|- (формальные клас­ сы I, VI, XI, XVI) между собой; б) сочетания предложений р + л — ч -J- (формальные клас­ сы II, VII, XII, XVII) между собой; в) сочетания предложений р + л — ч — (формальные клас­ сы III, VIII, XIII, XVIII) между собой; г) сочетания предложений р — л — ч + (формальные клас­ сы IV, IX) между собой; д) сочетания между типами а), б), в) иг). 8 Для простоты обозначения функциональных классов предложений мы будем в дальнейшем пользоваться не только предложенными буквенными индексами, но и номерами в соответствии с приведенной только что их свод­ ной матрицей. При этом, в отличие от формальных классов, обозначавшихся римскими цифрами, для обозначения номера функционального класса мы будем использовать арабские цифры. 37 Однако такая детализация имеет, конечно, второстепенное значение и может быть осуществлена на фоне основных зако­ номерностей, выявляемых в соединениях функциональных клас­ сов. Мы остановились на порядке рассмотрения управления пред­ ложений. Совершенно аналогично строится модель формального при­ мыкания. Она может оперировать теми же классами, что и описанная система управления. Однако здесь следует обратить внимание на одно существенное обстоятельство. Чем объяснить наличие примыкания по какой-либо катего­ рии, то есть отсутствие соотнесенности форм предложений по этой категории? Одно объяснение вполне очевидно: связь между предложениями базируется на одних категориях, другие же выступают как свободно варьируемые. Например, наличие уп­ равления по предикативным категориям уже достаточно прочно выявляет связь между предложениями, что открывает возмож­ ность свободы выбора форм по другим категориям (примыка­ ния по этим категориям). То же, конечно, относится и к управ­ лению по категории вида и субъектным категориям. В этом случае объектом описания оказывается тот же материал, что и в предыдущем разделе, только освещаемый с другой стороны — с точки зрения категорий, не участвующих в управлении. Зада­ ча здесь, однако, состоит в том, чтобы показать содержатель­ ную сторону различия между случаем, когда управление про­ исходит одновременно по различным категориям (смешанное управление), и случаем сочетания управления по одним кате­ гориям и примыкания по другим. Однако имеется и особый случай, когда в роли примыкаю­ щих оказываются формы предложений по всем категориям. В этом случае связь между предложениями не выражена фор­ мально и опирается на другие средства выражения (не описы­ ваемые систематически в настоящей работе). В частности, нам уже приходилось отмечать, что постановка союзов между пред­ ложениями (частями сложного предложения) может сделать избыточной связь по грамматическим .категориям, в связи с чем последняя нейтрализуется (в то время как для аналогичных предложений без союза она оказывается обязательной). Здесь, в свою очередь, встает вопрос о содержательной стороне про­ тивопоставления примыкания по одной какой-то категории (группе категорий) в сочетании с управлением по другим кате­ гориям, и смешанного примыкания (в первую очередь, примы­ кания по всем категориям). Однако наиболее существенной и здесь является задача противопоставления синтагм с отношениями управления и при­ мыкания (как простого, так и смешанного) по одним и тем же категориям. 38 Наконец, еще одним важным для нашего описания случаем является нейтрализованная связь, являющаяся результатом отсутствия формального показания связи, обусловленного кон­ структивно (отсутствием соответствующих форм у связывае­ мых элементов). Явление нейтрализации (рассматриваемое по тем же трем группам категорий, что и явления управления и примыкания) охватывает, очевидно, соединения функциональных классов предложений, различающихся набором свободных категорий так, что категория, по которой наблюдается нейтрализация связи, у одного члена синтагмы является свободной, у другого — связанной, либо у обоих членов синтагмы данная категория (группа категорий) является связанной. Исходя из этого, мы можем исчислить все возможные комбинации функциональных классов, обнаруживающих нейтрализованную связь по каждой из трех групп категорий. 1) По субъектным категориям нейтрализация происходит при соединении любого предложения классов 1, 3, 5, 7, с одной стороны, и 2, 4, 6, 8, с другой, а также при соединении предло­ жений последних четырех классов между собой. Первый вид синтагм (соединение предложений с s + и s —, дающее одно- сторонюю нейтрализацию) реализуется в 16 различных комби­ нациях функциональных классов, второй (дающий полную ней­ трализацию) — в 10 (учитывая имеющуюся здесь возможность сочетания предложений одного класса), то есть всего возможно 26 комбинаций. 2) По предикативным категориям нейтрализация происходит при сочетании, с одной стороны, классов 1—4 (Р;+), с другой — 5—8 (Р—), а также при сочетании классов 5—8 между собой. 3) Наконец, по категории вида нейтрализация обнаружи­ вается в комбинациях классов 1, 2, 5, 6 — 3, 4, 7, 8, а также при сочетаниях между классами второй группы. Количество разновидностей синтагм с нейтрализацией по предикативным категориям и по категории вида то же, что и для субъектных категорий. Всего, следовательно, в системе оказывается возможно 78 различных бинарных сочетаний функ­ циональных классов предложений, а с учетом повторений одних и тех же сочетаний для случаев нейтрализации по разным груп­ пам категорий (то есть сочетаний, дающих нейтрализацию одновременно по нескольким группам категорий) — 36 син­ тагм. Теперь, на основе произведенного исчисления, мы можем себе представить общий порядок описания избранного нами участка синтагматики предложений. Мы начнем это описание с отношений простой связи, то есть связи, осуществляемой по одной какой-либо группе категорий. В рамках настоящей рабо­ 39 ты нами будет рассмотрена первая группа случаев простой связи — межфразовые синтагмы с отношениями управления по субъектным категориям. 1. Синтагмы с субъектным управлением Отношениями субъектного управления могут быть связаны следующие 10 бинарных сочетаний функциональных классов предложений: 1— 1 , 1—3, 1—5, 1—7, 3—3, 3—5, 3—7, 5—5, 5—7, 7—7. Это — сочетания четырех определенно-субъектных классов, обладающих парадигмой по субъектным категориям. Как известно, каждый определенно-субъектный функцио­ нальный класс реализуется в четырех разновидностях — фор­ мальных классах, имеющих различную структуру субъектной парадигмы. В соответствии с этим выделяются различные раз­ новидности субъектного управления. Наиболее полно оно пред­ ставлено для предложений формальных классов I, VI, XI и XVI, имеющих полную субъектную парадигму. Эти предложе­ ния могут быть связаны в синтагме по всем трем субъектным категориям — рода, лица и числа. . Но я не хочу стрелять, мушка танцует. Пусть стреляет Хали, а я бы полюбовался этой желтой долиной в черных горах, я бы очень хотел передать ему ужасно волнующее действие. А он смотрит на меня и дожидается: он ни за что не станет стрелять, хочет, чтобы я: он много убил архаров (Пришв.) Произведем разметку данного отрывка. Обозначим каждый отрезок, отделенный точками, цифрой — по порядку следова­ ния в тексте. Если внутри одного такого отрезка имеется боль­ ше одного сегмента текста, придадим каждому сегменту допол­ нительно буквенный индекс. Сине ем а н т и ч е ок и е сегменты (что­ бы я) будем обозначать на схеме, построения с однородными членами (в том числе и со сказуемыми) — считать одним сег­ ментом. Исходя из этих правил, получаем следующее изобра­ жение данного отрывка на схеме: 1а, 16, 2а, 26, 2в. За: 36, Зв: Зг. Нетрудно увидеть, что некоторые из сегментов, принадле­ жащих к формальному классу 1, связаны между собой управ­ лением по всем трем субъектным категориям. Таковы, с одной стороны, сегменты 1а, 26, 2в, с другой — За, 36, Зг (силс ема нти- ческий сегмент мы здесь не рассматриваем). Связываемые группы предложений объединены единством субъектной формы (в первом случае — первого лица, во втором — третьего лица мужского рода единственного числа), которое не может быть нарушено без разрыва связи между данными предложениями. Рассмотрим еще один отрывок. Секретарь уездного съезда Дмитрий Иванович, добродушный, страшной толщины человека, пользуется в степи большой популярностью, казахи зовут его Ветр Иваныч. Он ни одного аула не пропустит, чтобы не попробовать крепость кумыса, и всегда к этому добавляет из своего запаса казенного вина. У него своя лошадь, своя тележка. Выпив, он мечтает бросить службу, сесть в тележку и ехать от аула к аулу (Пришв.). Схема данного отрывка, с учетом отношений субъектного управления, такова: И 0 . 2 а , 4 0. 3 . Ч ? Интересно отметить, что два первых члена синтагмы (1а и 2а) связаны между собой по всем трем субъектным категориям, хотя первое из этих предложений принадлежит к формальному классу II, то есть не имеет свободной категории лица. Тем не менее оно своей формой предопределяет фиксированную форму третьего лица у последующих членов синтагмы. Перед нами, следовательно, частично нейтрализованное управление по кате­ гории лица (о —(—), при наличии сильного управления по катего­ риям рода и числа. Возможны и другие примеры частично нейтрализованного управления по одной из категорий, даже и в том, случае, когда связываются предложения с полной субъектной парадигмой. Это происходит тогда, когда в том плене парадигмы, который представлен в соединении, данные категории манифестируются не полностью. Данная ситуация в особенности характерна для односоставных структур, каждый из членов парадигмы которых в отдельности содержит характеристику только по двум кате­ гориям — рода и числа или лица и числа. Например, в сле­ дующем тексте: Что еще помню? Помню, как весной провожал ее на Курском вокзале, как мы спешили по платформе с ее ивовой корзинкой и свертком красного одеяла в ремнях, бежали вдоль длинного поезда, уже готового к отходу, заглядывали в переполненные народом зеленые вагоны . . . Помню, как нако­ нец она взобралась в сенцы одного из них и мы говорили, прощались и целовали друг другу руки, как я обещал ей приехать через две недели в Серпухов. . . Больше ничего не помню. Ничего больше и не было. (Бун.). — имеется управление по категориям лица и числа (сегменты 1, 2а, За, 4), но не рода, который просто не представлен у дан­ ных членов парадигмы. Здесь, таким образом, налицо полная нейтрализация управления по роду (о о), при наличии сильного управления по лицу и числу. 9 Поскольку направление управления не является специальным предме­ том нашего исследования, мы ставим в данном случае (когда направление зависимости не вполне ясно) стрелки слева направо. Это не исключает в некоторых случаях наличия примеров, в которых зависимость осуществляется явно в обратном направлении. 41 До сих пор мы рассматривали синтагмы с предложениями формального класса 1. Но и другие классы с полной субъектной парадигмой, разумеется, образуют между собой совершенно аналогичные сочетания. Рассмотрим, например, отрывок, где представлены сочетания предложений формальных классов I и VI (функциональных классов 1 и 2), то есть синтагмы 1 —1 , 1—2, 2—2. Метранпаж входил спокойно, независимо; он был удивителен по своей вежливости, молчаливости и непроницаемости; был необыкновенно худ и сух, по-цыгански черен волосом, лицом оливково-зелен, с черными усиками и гро­ бовыми пепельными губами, одет всегда с крайней аккуратностью и чисто­ плотностью: черные брючки, синяя блуза, большой крахмальный воротник, лежавший поверх ее ворота, •— все блистало чистотой, новизной; я иногда разговаривал с ним в типографии: тогда он нарушал свою молчаливость, ровно и пристально смотрел мне в глаза своими темными глазами и говорил как заведенный, не повышая голоса и всегда одно и то же. (Бун.). 1 а ; 1 6 \ 1 В * . 1 Г ; 1 А : 1 с Аналогично, в отрывке: Татьяна ропщет на ручей; Не видит никого, кто руку С той стороны подал бы ей; Но вдруг сугроб зашевелился, И кто ж из-под него явился? Большой взъерошенный медведь; Татьяна ах! а он реветь, И лапу с острыми когтями Ей протянул. (Пушк.) в отношение управления по трем субъектным категориям вклю­ чается предложение класса 7 (а он реветь). Его форма рода, лица, числа определяется связью с предыдущими предложе­ ниями. Все приведенные примеры являли собой образцы ассимиля­ тивного управления: форма зависимого предложения уподоб­ лялась форме главного. Однако возможны, хотя они и реже встречаются; и случаи неассимилятивного управления, когда требуется определенная субъектная форма зависимого предло­ жения, но не та, что у главного члена межфразовой синтагмы. Наиболее очевидным примером данного явления служит вопрос­ но-ответная ситуация с соотношением форм второго-первого лица у вопроса и ответа (Ты идешь? — Я). Здесь неассимиля­ тивное управление по лицу (при ассимилятивном — по числу). Между определенно-субъектным и предложениями других формальных классов (кроме перечисленных выше) отношения 42 субъектного управления оказываются ограничены лишь частью категорий, представленных в парадигме этих предложений. Та«, для предложений классов II, VII, XII, XVII отношения субъект­ ного управления, очевидно, ограничены лишь категориями рода и числа, но не лица. В одном номере жила маленькая и старенькая дама, очень серьезная, очень приличная, считавшая себя выше всех прочих жильцов, всегда прохо­ дившая по коридору, не глядя ни на кого из встречных, части, даже слишком часто запиравшаяся в уборной и потом шумевшая в ней водой. Дама эта имела крупного, широкоспинного мопса, раскормленного до жирных складок на загривке, с вылупленными стеклянно-крыжовенными глазами, с развратно переломленным носом, с чванной, презрительно выдвинутой нижней челю­ стью и прикушенным между двумя клыками жабьим языком. У него обычно было одно и то же выражение морды — ничего не выражающее, кроме вни­ мательной наглости — однако он был до крайности нервен. И вот, если Костенька, кем-нибудь удаленный из номера, попадался в коридоре этому мопсу, тотчас же слышно было, как мопса схватывает за горло злое удушье, клокотанье, хрип, быстро переходивший в негодующее бешенство и разрешавшийся громким и свирепым лаем, от которого Костенька закаты­ вался истерическим воплем... (Бун.). Здесь по категориям рода и числа связаны первые два сег­ мента (1 и 2), а также сегменты 4а и 4г. 1. a. >a, >, Чг. Наконец, когда в синтагматические отношения вовлекаются слабые представители определенно-субъектных классов, связь в синтагме осуществляется только по одной категории. Так, в текстах такого вида: — Кто это был? — Иванов. — Форма второго предложения может быть любой с точки зре­ ния категории лица (Кто это был? — Я), и числа (Кто это был? — Ивановы), и только форма рода в этом случае оказы­ вается ограничена, причем тоже не полностью, а лишь частич­ но: возможен мужской род и женский, но не средний, вернее, возможно местоимение мужского и женского рода или одушев­ ленное существительное (тексты типа Кто это был? — Оно или Кто это был? — Стол следует признать отклоняющимися). Таким образом, предложение класса III здесь связано с после­ дующим отношением управления только по роду, причем уп­ равлением слабым (++), поскольку частичное варьирование рода (мужской — женский) у управляемого члена синтагмы все же возможно. Примером такой зависимости может служить следующий отрывок: Кто много и радостно кочевал, тот знает жизнь в ширину, кто пострадал и стал земледельцем, тот узнал жизнь в глубину (Пришв.). 43 Здесь предложения 16 и 1 г зависят соответственно от 1а и 1в в своей форме рода (это слабая зависимость — выбор фор­ мы рода лишь частично ограничен). Аналогично, и в зависимой позиции предложения данного типа обнаруживают зависимость от формы рода другого предложения, но не лица или числа. Сравним такой пример: Это был Иванов, вот это кто. Здесь выбор формы второго сегмента {Кто, а не Что) зависит только от формы рода (и одушевленности) у первого предложения (при форме среднего рода или неодушевленной должен быть употреблен вариант с что: Это было дерево, вот это что). Во в,сех отмеченных случаях, хотя и происходит нейтрализа­ ция управления по некоторым субъектным категориям (одной или двум), в целом субъектное управление все же сохраняется хотя бы по одной из категории. При этом надо заметить, что обычно в отношения субъектного управления оказываются во­ влечены все свободные субъектные категории данного предло­ жения (или данного члена парадигмы); у предложений класса 1 их три (для некоторых членов парадигмы — две), у предложе­ ний класса 11 •— две, наконец, у классов III и IV — по одной. Поэтому такое управление можно назвать полным субъектным управлением. Действительно, для каждого формального класса определенно-субъектных предложений при этом связи в тексте оказываются исчерпывающими по всем имеющимся у пего сво­ бодным субъектным категориям. Однако возможны случаи, когда управление осуществляется только по некоторым из свободных субъектных категорий. Такое субъектное управление можно, соответственно, назвать непол­ ным. Чаще всего оно связано с возможностью переносного упот­ ребления субъектной формы определенно-субъектных предложе­ ний, то есть с появлением в тексте немаркированных (субъект­ ных) предложений данного функционального класса. Он взял через стол и сжал ее руку, тихо говоря: — Правда приедете? Она ответила ровным голосом, глядя на него с легкой усмешкой: — А как ты думаешь? Обману? (Бун.). 1а: 16? 2а: 26? 3? Здесь нарушена связь между предложениями 16 и 2а (а также 3) по числу: форме множественного числа в предложе­ нии 16 не соответствует форма единственного числа предложе­ ний 2а и 3 (по лицу здесь имеется неассимилятивное управле­ ние). Однако связано это с тем, что форма множественного числа употреблена переносно — в значении единственного чис­ ла. В прямом употреблении данная форма в этом случае никак не может быть употреблена без нарушения связи с последую­ щими предложениями (вернее, последние в этом случае также должны были бы принять форму множественного числа). 44 Ср. также следующий пример: — Э:ч\ да ты вот что! •— действительно удивился, наконец, Рогожин. Тьфу, черт, да педь он и впрямь все знает. — В с з н а е т ! Л е б е т е з в с е з н а е т ! Я , в а ш а с в е т л о с т ь , и с Л и х а ч е в ы м Алексашкои два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы ii проулки знаю (Дост.). Здесь переносное употребление формы третьего липа (в зна­ чении первого) ведет к нарушению согласования с после­ дующим предложением в форме первого лица. Данный пример интересен тем, что формальное совпадение формы лица у пред­ ложений }в и 2 (он и впрямь все знает — все знает) в дейст­ вительности представляет собой нарушение связи, так как здесь требуется как раз пеассимилятивное управление. Следовательно, наряду с обязательным соответствием (все равно — ассимилятивным или неассимилятивным) форм двух предложений в тексте (управление) и свободой выбора форм (примыкание) имеется еще один случай, когда определенное соответствие форм оказывается обязательным, но лишь при том условии, что формы употреблены в прямом значении. При пере­ носном употреблении формы она как бы «освобождается» от согласовательных связей с формой другого предложения. Этим данная ситуация на уровне предложений существен­ но отличается от правил построения словосочетаний, где пере­ носная форма, так же как и прямая, как правило, находится в обычных согласовательных связях с формой других слов (ср. Ты пришел, но Вы пришли, при очевидной невозможности с точ­ ки зрения современных норм сказать, например, * Вы пришел с переносным употреблением местоимения, или *Ты пришли с переносным употреблением формы глагола). 1 0 Таким образом, и здесь мы наблюдаем общую тенденцию к увеличению свобо­ ды согласовательных связей на уровне предложений. Рассматривая теперь явление субъектного управления в целом, можно убедиться, что в рамках этого явления выделя­ ются два существенно различных случая. Один состоит в том, что форма одного предложения жестко обусловлена формой другого так, что изменение требуемой формы привело бы к раз­ рушению текста. Такой случай особенно характерен для вопрос­ но-ответного единства, где форма второго лица вопроса обяза­ 1 0 Впрочем, спорадически нарушение обычных правил построения сло­ восочетании при переносном употреблении словесных форм оказывается все же возможным, хотя и встречается крайне редко и на периферии языковой нормы. Так, возможны (с просторечной окраской) обороты типа Иван Ива­ нович пришли, с переносной формой числа у глагола. Пожалуй, единствен­ ным случаем регулярного «согласования по смыслу» является конструкция с присвязочной частью, выраженной адъективным словом (в полной форме): Вы веселый, хотя для краткой формы обязательно согласование по числу с подлежащим: Вы веселы (примеры нарушения последнего правила встре­ чаются крайне редко, ср. у Чернышевского: Вы теперь спокойна, Вера Пав­ ловна. . . Вы-то еще слаб, слава богу!). 45 тельно требует, как мы видели, форму первого лица ответа 1 1. Даже если после вопроса следует какое-либо иное предложе­ ние (не с формой первого лица), или даже несколько таких предложений, последние получают роль вставных «ремарок», в то время как предложение-ответ, даже если оно и не следует непосредственно вслед за вторым, непременно должно иметь определенную субъектную форму, обусловленную формой вопроса. Впрочем, такой вид связи нередок и в монологической речи. Рассмотрим такой текст. Мы поднимаемся выше и выше, жутко подумать, что потом придется спускаться по такой крутизне. Когда становится невозможным подыматься на лошадях, мы их просто бросаем, они никуда не уйдут и будут только переходить от ямки к ямке, налитой растаявшим снегом. Мы ложимся на высоте и стараемся разобраться в грандиозной картине долин и сопок. Нам надо очень спешить, а то к тому часу, когда в городах пьют чай, архары возвращаются в горы, чутко спят; к ним тогда не подкрадешься, и если разоспятся, сторож их разбудит своими рогами. (Пришв.). Здесь форма первого лица местоимения (мы) во всех по­ следующих предложениях обусловлена субъектной формой пер­ вого предложения. Нарушение данной формы разрушило бы текст. Данное положение относится, правда, только к форме лица — варьирование формы числа (постановка местоимения я) здесь в принципе возможно. Наряду с этим, однако, возможны и другие случаи, когда в принципе соотнесение форм предложений может быть нару­ шено, и текст не станет в результате отклоняющимся, он сохра­ нится как текст. Но соотношение между предложениями, то есть структура текста, окажется при этом совершенно иным. Рассмотрим такой текст. Ермолай был человек престранного рода: беззаботен, как птица, довольно говорлив, рассеян и неловок с виду; сильно любил выпить, не уживался на месте, на ходу шмыгал ногами и переваливался с боку на бок — и, шмы­ гая и переваливаясь, улепетывал верст пятьдесят в сутки. Он подвергался самым разнообразным приключениям: ночевал в болотах, на деревьях, на кры­ шах, под мостами, сиживал не раз взаперти на чердаках, в погребах, сараях, лишался ружья, собаки, самых необходимых одеяний, бывал бит сильно и долго — и все-таки, через несколько времени, возвращался домой, одетый, с ружьем и с собакой. Нельзя было назвать его человеком веселым, хотя он вообще смотрел чудаком. Ермолай любил покалякать с хорошим человеком, особенно за чаркой, но и то недолго, встанет, бывало, и пойдет. (Тург.). 1 1 Данное правило действует, однако, лишь при нулевом актуальном членении вопроса. В случае же, если актуальным предикатом оказывается подлежащее вопроса, указанная зависимость субъектной формы ответа нейтрализуется. Ср.: Вы придете туда? — Приду, но Вы придете туда? — Нет, он (да, я и т. д.). Данный случай еще раз показывает, что включение дополнительных средств связи между предложениями (в частности, связи между рисунком их актуального членения) может привести к нейтрализации правил их формального соотнесения. 46 Структура данного текста такова: В принципе можно представить себе данный текст с нару­ шенным соответствием субъектной формы рода предложений. Можно было бы представить себе, например, следующую транс­ формацию данного текста. • Ермолай был человек престранного рода: беззаботен, как птица, довольно говорлив, рассеян и неловок с виду; сильно любил выпить, не уживался на месте, на ходу шмыгал ногами и переваливался с боку на бок — и, шмыгая и переваливаясь, улепетывал верст пятьдесят в сутки. Я подвергался самым раз­ нообразным приключениям: ночевал в болотах, на деревьях, на крышах, под мостами, сиживал не раз взаперти на чердаках, в погребах и сараях, лишался ружья, собаки, самых необхо­ димых одеяний, бывал бит сильно и долго — и все-таки г через несколько времени, возвращался домой, одетый, с ружьем, и с собакой. Нельзя было назвать меня человеком веселым, хотя я почти всегда находился в довольно изрядном расположении духа; я вообще смотрел чудаком. Ермолай любил покалякать с хорошим человеком, особенно за чаркой, но и то недолго; встанет, бывало, и пойдет. Но соотношение предложений в таком тексте, разумеется, изменяется. Теперь структура текста выглядит следующим образом. Изменяется и содержание текста: речь идет не об одном субъекте, а о двух различных субъектах. То же самое, разу­ меется, произойдет, если аналогичным образом изменить форму числа или рода у некоторых предложений. Таким образом, мы видим два рода субъектного управле­ ния: управление, разрушение которого разрушает и сам текст, делает его невозможным, и управление, разрушение которого изменяет смьгсл текста, изменяет характер соотношения пред­ ложений в тексте, но не разрушает сам текст как таковой. По-видимому, данные две разновидности можно сопоста­ вить с теми явлениями синтаксиса словосочетаний, которые по­ 47 лучили название синтаксической и семантической связи , 2. Действительно, синтаксическая связь представляется обязатель­ ной в том смысле, что нарушение ее равнозначно нарушению языковой правильности, в то время как при семантической связи форма зависимого слова может быть изменена без того, чтобы словосочетание оказалось разрушенным, но при этом изменится характер отношений между словами в этом сочетании. Надо сказать, что семантическая связь — явление совер­ шенно иного плана, чем слабое управление (в том смысле, в котором мы условились употреблять последний термин в дан­ ной работе). Правда, и в том, и в другом случае речь идет о возможности известного варьирования формы зависимой едини­ цы без нарушения правильности текста. Однако характер этого варьирования в двух описываемых случаях существенно разли­ чается. В случае слабого управления речь идет о возможности существования вариантов, характеризуемых тождественным от­ ношением в структуре, тогда как при семантическом управле­ нии характер отношений между членами структуры в резуль­ тате варьирования формы меняется. Формально это выражается в том, что альтернанты семантического управления могут сосу­ ществовать в одной структуре, а альтернанты слабого управле­ ния не могут выступать вместе, среди них обязательно каждый раз должен быть произведен выбор. Действительно, например, при слабом управлении по роду в сочетании предложений клас­ сов III—I подлежащему кто первого предложения может соот­ ветствовать форма он или она второго, но, разумеется, в одной межфразовой синтагме — только одна из этих форм. Если же, при семантическом управлении, допускаются (как в приводив­ шемся нами примере) формы 1- или 3-го лица, то в принципе возможно сочетание данных форм в тексте (что и имеет место в той трансформации отрывка из Тургенева, которую мы про­ извели) . Аналогично, в словосочетании варианты слабого управления (типа говорить о ком — говорить про кого) невозможны в од­ ной синтагме, тогда как при отношениях семантического управ­ ления альтернантов случаи сосуществования оказываются воз­ можны. Приведенные соображения позволяют считать отмеченные случаи семантического субъектного управления сильным управ­ лением и отличать их от явлений собственно слабого управле­ ния, описанных ранее (как видим, последние в рамках субъект­ ного управления обычно связаны с использованием предложе­ ний формальных классов III, VIII, XIII и XVIII). 1 2 Е. К у р и л о в и ч, Проблема классификации падежей, в кн.: Е. Ку- рилович, Очерки по лингвистике, М., Изд. иностр. лит-ры, 1962. 48 Таким образом, на уровне предложений, так же как и на уровне слов, можно говорить о синтаксических и семантических отношениях в синтаксисе. При этом на обоих уровнях различе­ ние данных явлений в значительной степени определяется ха­ рактером сочетающихся единиц, то есть сопровождается явле­ ниями дистрибутивного управления. Действительно, одно и то же формальное соотношение в словосочетании (например, со­ отношение глагола и некоторой управляемой падежной формы существительного) может оказаться синтаксическим или семан­ тическим в зависимости от характера управляющего глагола. Точно так же определение синтаксического или семантического характера связи между предложениями оказывается возможно только при условии знания содержания этих предложений. Мы рассмотрели управление по субъектным категориям (субъектное управление). Надо сказать, что это — вид управ­ ления, наиболее очевидно связанный с лексическими повтора­ ми и субституцией в составе предложений, хотя в принципе он оказывается возможен и без лексических связей — прежде всего у односоставных (бесподлежащных) структур. Межфра­ зовые структуры, образуемые на основе субъектного управле­ ния, отличаются простотой. Чаще всего это «цепочечные» струк­ туры с зависимостью от предыдущего предложения к последую­ щему. Такие цепочки межфразовых синтагм, организованные на основе субъектного управления, могут охватывать весьма зна­ чительные отрезки текста. Когда подхожу я к своему крыльцу, дверь распахивается и меня встре­ чает мой старый сослуживец, сверстник и тезка швейцар Николай. Впустив меня, он крякает и говорит: — Мороз, выше превосходительство! Или же, если моя шуба мокрая, то: — Дождик, ваше превосходительство! Затем он бежит впереди меня и отворяет на моем пути все двери. В кабинете он бережно снимает с меня шубу и в это время успевает сооб­ щить мне какую-нибудь университетскую новость. Благодаря короткому зна­ комству, какое существует между всеми университетскими швейцарами и сто­ рожами, ему известно все, что происходит на четырех факультетах, в канце­ лярии, в кабинете ректора, в библиотеке. Чего только он не знает! Когда у нас злобою дня бывает, например, отставка ректора или декана, то я слышу, как он, разговаривая с молодыми сторожами, называет кандидатов и тут же поясняет, что такого-то не утвердит министр, такой-то сам откажется, потом вдается в фантастические подробности о каких-то таинственных бумагах, полученных в канцелярии, о секретном разговоре, бывшем якобы у министра с попечителем, и т. п. Если исключить эти подробности, то в общем он почти всегда оказывается правым. Характеристики, делаемые им каждому из кан­ дидатов, своеобразны, по тоже верны. Если вам нужно узнать, в каком году кто защищал диссертацию, поступил на службу, вышел в отставку или умер, то призовите к себе на помощь громадную память этого солдата, и он не только назовет вам год, месяц и число, но и сообщит также подробности, которыми сопровождалось то или другое обстоятельство. Так помнить может только тот, кто любит. (Чех.). 4 Заказ 937 49 Схема отрывка 1 3: 1а, 1а. 6а, За, 84, 8&, 8г, 8д. 9а, 96.10. 11а, 11<£, 116, 1н7 Как видно уже из этого отрывка, связи по субъектным категориям возможны между предложениями, отстоящими одно от другого на значительном расстоянии. Возникновению данных связей не препятствует иногда даже экстралингвистическое де­ ление текста на более крупные отрезки — части, главы и т. п. Дистактные связи со значительным разрывом более очевид­ ны в монологической речи, но возможны они и в диалогах. Настя. Остаев у отца сидит? Елена. Ушел давно. Настя. Что ты молчишь? Ну, как они? Елена. Поругались. Настя. Вот, всегда он так. Пришел о свадьбе говорить, а получилось наоборот (Леонов). Схема здесь такова (если не считать ремарки самостоятель­ ными сегментами): 1. 2 5? 1)9 5. 6. 7а, 7<Г Как видим, налицо связь (по роду, лицу и числу) между предложениями 1 и 6. Субъектное управление обычно носит прогрессивный харак­ тер, то есть направлено от предшествующего предложения к последующему. Обратные примеры, то есть регрессивной связи, редки и обычно воспринимаются как особый стилистический прием. 1 3 Мы отмечаем на этой схеме только связи между ядерными структу­ рами предложений. 1 4 Отношения между предложениями 2 и 4 могут служить интересным примером неполного субъектного управления: здесь свободной является фор­ ма числа второго предложения, но связанной — форма лица (а также рода: если бы употреблена была форма единственного числа, оказался бы необхо­ димым мужской род). Таким образом, здесь не все категории, по которым в принципе (исходя из средств, которыми располагают предложения данных классов) могла бы быть реализована связь, оказываются релевантными. 50 Подобный эффект имеет данный прием (регрессивное субъ­ ектное управление) в следующем отрывке: — Хорош денек, а? И гоньба, и скачка, а? — сказал Николай, чеша за ушами Милку. Данило не отвечал и помигал глазами. — Уварку посылал послушать на заре, — сказал его бас после минут­ ного молчания, — сказывал, в Отрадненский заказ перевела, там выли. (Перевела значило то, что волчица, про которую они оба знали, перешла с детьми в Отрадненский лес, который был за две версты от дома и который был небольшое отъемное место) (Л. Толст.). Здесь форма рода, лица, и числа у большинства предложе­ ний текста определяется последним предложением, но такое положение создает специальный нарочитый эффект, что и пока­ зывает его необычность. 2. Синтагмы с субъектным примыканием В противоположность управлению, примыкание предложе­ ний представляет собой такой вид связи, в котором субъект­ ная форма соединяемых предложений оказывается независи­ мой. При этом связь между предложениями (поскольку имеется в виду, что мы рассматриваем примыкание в связном тексте, а не набор разрозненных предложений) осуществляется обычно при помощи других категорий — чаще всего категорий времени и наклонения. Отношения субъектного примыкания типичны для текстов описательного характера. Типичный пример такого рода явля­ ет собой следующий текст: Четверть часа прошло. Солнце село, но в лесу еще светло; воздух чист и прозрачен; птицы болтливо лепечут; молодая трава блестит веселым блес­ ком изумруда . . . вы ждете. Внутренность леса постепенно темнеет; алый свет вечерней зари медленно скользит по корням и стволам деревьев, поднимается все выше и выше, переходит от нижних, почти еще голых, веток к неподвиж­ ным, засыпающим верхушкам .. . Вот и самые верхушки потускнели; румяное небо синеет. Лесной запах усиливается, слегка повеяло теплой сыростью; влетевший ветер около вас замирает. Птицы засыпают — не все вдруг — по породам: вот затихли зяблики, через несколько мгновений малиновки, за ними овсянки. В лесу все темней да темней. Деревья сливаются в большие, чер­ неющие массы; на синем небе робко выступают первые звездочки. Все птицы спят. Горихвостки, маленькие дятлы одни еще сонливо посвистывают... Вот и они умолкли. Еще раз прозвенел над вами звонкий голос пеночки; где-то печально прокричала иволга, соловей щелкнул в первый раз. Сердце ваше томится ожиданьем, и вдруг — но одни охотники поймут меня, — вдруг в глубокой тишине раздается особого рода карканье и шипенье, слышится мер­ ный взмах проворных крыл — и вальдшнеп, красиво наклонив свой длинный нос, плавно вылетает из-за темной березы навстречу вашему выстрелу. (Тург.). Здесь форма рода и числа соединяемых предложений (боль­ шинство из них принадлежит формальному классу II) не зави­ сит от соответствующей формы предыдущих и последующих предложений, поскольку предмет сообщения (субъект) оказы­ вается новым у каждого следующего предложения — ситуация, характерная вообще для описательных текстов. Однако и в тексте повествовательного характера могут встречаться более или менее длительные отрывки, характери­ зуемые субъектным примыканием предложений, которые в то же время могут соотноситься между собой по другим катего­ риям. Рассмотрим, например, следующие два отрывка текста. Французы атаковали батарею и, увидев Кутузова, выстрелили по нем. С этим залпом полковой командир схватился за ногу; упало несколько сол­ дат, и подпрапорщик, стоявший с знаменем, выпустил его из рук; знамя зашаталось и упало, задержавшись на ружьях соседних солдат. Солдаты без команды стали стрелять. (Л. Толст.). Атака 6-го егерского обеспечила отступление правого фланга. В центре действие забытой батареи Тушина, успевшего зажечь Шепграбеп, останавли­ вало движение французов. Французы тушили пожар, разносимый ветром, и давали время отступать. Отступление центра через овраг совершалось поспешно и шумно; однако войска, отступая, не путались командами. По левый фланг, который единовременно был атакован и обходим превосход­ ными силами французов под начальством Л айна и который состоял из Азов­ ского и Подольского пехотных и Павлоградского гусарского полков, был рас­ строен. Багратион послал Жеркова к генералу левого фланга с приказанием немедленно отступать. (Л. Толст.). В обоих этих отрывках ядерные структуры предложении не соотносятся между собой с точки зрения своей субъектной фор­ мы, что проявляется, в частности, в возможности варьировать форму числа каждого предложения без нарушения его отноше­ ния к другим. До сих пор мы приводили примеры субъектного примыкания предложений формального класса II. Для этих предложений при отношении субъектного примыкания, как видим, характер­ на свобода в оформлении по категориям числа и рода (послед­ нее проявляется в необязательности постановки в данном месте текста предложения с подлежащим, выраженным именно дан­ ным существительным, и возможности в принципе замены его другим предложением, имеющим подлежащее с другой формой рода). Аналогичное явление наблюдаем и для предложений фор­ мальных классов VII, XII, XVII. Но в принципе и другие фор­ мальные классы определенно-субъектных предложений могут находиться в отношениях субъектного примыкания. Так, сле­ дующий пример показывает случай примыкания предложений класса I. «Как тихо, спокойно и торжественно, совсем не так, как я бежал, — подумал князь Андрей, — не так, как мы бежали, кричали и дрались» (Л. Толст.). Здесь не связаны формы лица, числа и рода у двух предло­ жений класса I (предложений 1в и 1 д) — при любой субъект­ ной форме одного предложения возможна в принципе любая 'субъектная форма другого. Таким образом, в случае примыка­ ния предложений, принадлежащих к формальным классам I, 52 XI, XII, свободными оказываются все три субъектных кате­ гории. Последний из приведенных примеров интересен тем, что между предложениями, отношение которых было охарактери­ зовано нами как примыкание, имеются лексические связи (по­ вторяется сказуемое). Действительно, лексические переносы нередко сочетаются с отсутствием связи по грамматическим категориям (то есть с явлением примыкания). Так, характер­ ным в этом отношении является следующий текст. Между тем перед глазами ехавших расстилалась уже широкая, бесконеч­ ная равнина, перехваченная цепью холмов. Теснясь и выглядывая друг из-за друга, эти холмы сливаются в возвышенность, которая тянется вправо от дороги до самого горизонта и исчезает в лиловой дали; едешь-едешь и никак не разберешь, где она начинается и где кончается. . . Солнце уже выглянуло сзади из-за города и тихо, без хлопот принялось за свою работу. Сначала, далеко впереди, где небо сходится с землею, около курганчпков и ветряной мельницы, которая издали похожа па маленького человечка, раз­ махивающего руками, поползла по земле широкая ярко-желтая полоса; через минуту такая же полоса засветилась несколько ближе, поползла вправо и охг.атила холмы; что-то теплое коснулось Егорушкиной спины, полоса света, подкравшись сзади, шмыгнула через бричку н лошадей, понеслась навстречу другим полосам, и вдруг вся широкая степь сбросила с себя утреннюю полу­ тень, улыбнулась и засверкала росой. (Чех.). Здесь наличие повторяющихся подлежащих (полоса) в ряде предложений, а также лексическая связь между дополнением одного предложения и подлежащим другого (холмов — хол­ мы), тем не менее, не делают субъектную форму соответствую­ щих предложений фиксированной. Легко убедиться, что в дан­ ных местах текста оказывается возможно варьирование по кате­ гории числа. Ср. следующую возможную трансформацию отрывка: Сначала, далеко впереди, где небо сходится с землею, около курганчиков и ветряной мельницы, которая издали похо­ жа на маленького человечка, размахивающего руками, поползла (поползли) по земле широкая яркожелтая полоса (полосы); через минуту такая же полоса (такие же полосы) засветилась (засветились) несколько ближе, поползла (поползли) вправо и охватила (охватили) холмы; что-то теплое коснулось Егоруш­ киной спины, полоса (полосы) света, подкравшись сзади, шмыг­ нула (шмыгнули) через бричку и лошадей, понеслась (понес­ лись) навстречу другим полосам (другой полосе), и вдруг вся широкая степь сбросила с себя утреннюю полутень, улыбнулась и засверкала росой. Нетрудно убедиться, что здесь возможна любая комбина­ ция предложенных числовых вариантов. Следовательно, лекси­ ческий перенос сам по себе еще не гарантирует наличие связи, в частности, перенос субъекта еще не гарантирует наличия субъектного управления. 53 Более того, лексические переносы иногда могут использо­ ваться как раз для прямо противоположной цели — создания несвязности текста. Интересен в этом отношении следующий отрывок из J1. Н. Толстого (сон Николая), где именно беспо­ рядочный перенос слов, внешнее сцепление предложений повто­ ряющимися словами (а иногда — просто звукосочетаниями) создает эффект разрозненности. «Да, бишь, что я думал? — не забыть. Как с государем говорить буду? Нет, не то — это завтра. Да, да! На ташку, наступить... тупить нас — кого? Гусаров. А гусары и усы... По Тверской ехал этот гусар с усами, еще я подумал о нем, против самого Гурьева дома... Старик Гурьев... Эх, слав­ ный малый Денисов! Да все это пустяки. Главное теперь — государь тут. Как он на меня смотрел, и хотелось ему что-то сказать, да он не смел... Нет, это я не смел. Да это пустяки, а главное — не забывать, что я нуж­ ное-то думал, да. На — ташку, нас — тупить, да, да, да. Это хорошо». Таким образом, мы можем теперь сделать вывод о том, что явление субъектного управления и субъектного примыкания, хотя и часто сопровождается лексическими переносами, но в принципе отнюдь не обязательно связано, соответственно, с на­ личием или отсутствием переноса субъекта. В ряде случаев отсутствие лексических повторов тем не менее сочетается с на­ личием связи субъектного управления, и напротив, наличие лек­ сических повторов отнюдь не препятствует свободе субъектной формы предложений (субъектное примыкание). Точно так же совпадение или несовпадение грамматической формы предложений вовсе не означает наличия, соответственно, управления или примыкания. Мы видели, что управление ока­ зывается возможным и в случае несовпадения форм (неасси­ милятивное управление), и в то же время, конечно, примыкание может сопровождаться совпадением форм (которое в этом слу­ чае, конечно, носит случайный, а не обязательный характер). Главное •— не тождество или различие, а обязательность или необязательность некоторого соответствия в оформлении соче­ тающихся предложений по субъектным 'категория!М. В связи с этим представляется важным рассмотреть, в чем состоит сущность противопоставления межфразовых синтагм, характеризуемых субъектным управлением и субъектным при­ мыканием предложений. Как видим, различие между ними не лежит на поверхности, не сводится к простому совпадению или несовпадению некоторых компонентов лексического состава. И тем не менее противопоставление между указанными явле­ ниями существует. Оно заключается в том, что в синтагме с субъектным управлением компоненты имеют один и тот же субъект, в синтагме с субъектным примыканием — у компонен­ тов (предложений) различные субъекты. В самом деле, зависимость субъектной формы предложений является той формальной основой, на базе которой возникает 54 общее представление о единстве субъекта. Это общее представ­ ление остается даже в том случае, когда реально субъект дей­ ствия у сочетающихся предложений различен. Войска бежали такою густою толпою, что раз попавши в середину тол­ пы, трудно было из нее выбраться. Кто кричал: «Пошел! Что замешкался?» Кто тут же, оборачиваясь, стрелял в воздух; кто бил лошадь, на которой ехал сам Кутузов (Л. Толст.). Здесь имеется связь управления между предложениями (с подлежащим кто). Между тем, в каждом предложении имеется в виду особая группа действующих лиц, то есть вещественно грамматические субъекты данных предложений различаются. Но общее значение односубъектности, возникающее на основе наличия между предложениями субъектного управления, прояв­ ляется в данном случае в том, что субъекты сочетающихся пред­ ложений представляются как бы частью одной массы, одного более общего понятия (это еще более подкрепляется наличием в первом предложении слова обобщающего характера войска, что, однако, не обязательно). С другой стороны, в межфразовой синтагме с отношением субъектного примыкания реально может иметься в виду один субъект, или по крайней мере возможно частичное совпадение субъектов разных предложений, что не мешает, однако, воз­ никновению общего значения разносубъектности. Сравним уже приводившийся выше пример: «Как тихо, спокойно и торжественно, совсем не так, как я бежал, — подумал князь Андрей, — не так, как мы бежали, кричали и дрались; совсем не так, как с озлобленными и испуганными лицами тащили друг у друга банник француз и артиллерист, — совсем не так ползут облака по этому высокому бесконечному небу». (Л. Толст.). Здесь примыкание предложений 1в и 1д с подлежащим я и мы (возможность изменения формы числа или лица — ср. не так, как они бежали и т. д.) очень точно отражает «отчужде­ ние» героя как субъекта описываемого действия: хотя и употреб­ лена форма мы, но фактически это уже «не его» действие. Даль­ нейшее усиление этого отчуждения заключено в следующем предложении, где подлежащим уже прямо является не местои­ мение первого лица (мы), а существительные (француз и ар­ тиллерист), тем самым его связь (субъектная) с я nep iBoro пред­ ложения полностью разрушена. Интересно также, что когда в последующих предложениях вновь появляется подлежащее я, оно оказывается не связано с предыдущим отношением управ­ ления: первое я легко может быть заменено на мы (мы бежа­ ли), последующие же имеют фиксированную форму. И здесь субъектное примыкание (при том, что реально речь идет об одном лице) отражает скрытый смысл — перед нами возникает 55 «другое я», как бы не имеющее общего с тем, которое было субъектом первого предложения (и которое могло бы отожде­ ствляться с мы). Так использование грамматического механиз­ ма построения межфразовой синтагмы и возникающих при этом категориальных значений (интуитивно воспринимаемых носи­ телями языка) позволяет писателю точно выразить смысл тек­ ста. Здесь грамматическая организация текста выступает как структурная основа, определенным образом организующая, оп­ ределенным образом представляющая его смысл, подобно тому как структура отдельного предложения служит основой, орга­ низующей определенным образом содержащееся в нем сообще­ ние. Итак, противопоставление ситуации с субъектным управле­ нием (S-f) и субъектным примыканием (S —) в русском языке складывается как противопоставление односубъектных (гомо- субъектных) и разносубъектных (гетеросубъектных) синтакси­ ческих (с точки зрения уровня предложений) единиц. Данное значение является общим, основанным на постоянных формаль­ ных признаках, категориальным значением описываемых меж­ фразовых синтагм, проявляющимся независимо от веществен­ ного содержания, а иногда и вопреки ему, подобно общим зна­ чениям типа предмет — признак, деятель — действие и т. д., характеризующим словесные синтагмы определенной структу­ ры 1 5 и также, как известно, не всегда согласуемым с конкрет­ ным смыслом сочетающихся слов. 3. Синтагмы с нейтрализованной субъектной связью Особым случаем является нейтрализация данного противо­ поставления, возникающая тогда, когда одним из членов син­ тагмы (или обоими ее членами) является неопределенно-субъ­ ектное предложение, не имеющее субъектной парадигмы, а по­ тому и не могущее показывать ни наличие, ни отсутствие субъ­ ектной связи с другими предложениями. Но в тот же миг все застлалось дымом, раздалась близкая стрельба, и наивно испуганный голос в двух шагах от князя Андрея закричал: «Ну, братцы, шабаш!» И как будто голос этот был команда. По этому голосу все бросились бежать. Смешанные, все увеличивающиеся толпы бежали назад к тому месту, где пять минут тому назад войска проходили мимо императоров. (JI. Толст.). 1 5 Различие состоит лишь с том, что формальной основой словесной синтагмы является некоторое правило категориальной сочетаемости (то есть формула синтагмы в терминах формальных классов слов), в то время как для межфразовой .синтагмы (в силу нерелевантности категориальной дистри­ буции) аналогичную роль выполняют правила сегментной сочетаемости, то есть характер связи между предложениями. 56 В данном от,рывке имеются два двусоставных безличных предложения (с подлежащим все). Субъектная форма этих предложений тождественна, но мы не можем ничего сказать о их отношениях ( с точки зрения субъектных категорий), по­ скольку других членов субъектной парадигмы у этих предло­ жений не имеется. Очевидно, что вещественно субъект этих предложений (безличный субъект) различается, но формально эта разносубъектность никак не выражена. В то же время субъект второго из данных предложений и последующего за ним вещественно как будто тождествен, хотя и представлен по-разному, в соответствии с общим функцио­ нальным типом этих предложений, как безличный и определен­ ный субъект (ср. все бросилось бежать — толпы бежали). Но эта тождественность опять-таки никак не выражена формально. Приведем еще один аналогичный пример. По большой дороге, на которую он выехал, толпились коляски, экипажи всех сортов, русские и австрийские солдаты всех родов войск, раненые и нераненые. Все это гудело и смешанно копошилось под мрачный звук летав­ ших ядер с французских батарей, поставленных на Праценских высотах. (Л. Толст.). Здесь также вещественное тождество субъекта двух соче­ тающихся предложений остается невыраженным в отноше­ ниях этих предложений из-за 'безличного представления субъек­ та (все это) в одном из них. Иными словами, в случае нейтра­ лизации субъектной связи (S о) гомосубъектность или гетеро- субъектность, как признак синтагмы, остаются специально не выраженными, и вопрос о вещественной характеристике субъ­ екта определяется ситуацией сообщения. В этой особенности межфразовых синтагм с нейтрализацией субъектной связи на­ ходит отражение важнейшая особенность субъекта одного из компонентов (или обоих компонентов) такой синтагмы — неоп­ ределенно-субъектного предложения: неопределенное представ­ ление субъекта, исключающее его идентификацию или проти­ вопоставление субъектам других предложений (на категориаль­ ном уровне). Характерным с этой точки зрения является сле­ дующий текст. Там с Никанором Ивановичем, у которого перед глазами как-то мути­ лось от приливов крови и душевного возбуждения, вступили в разговор, но разговор вышел какой-то странный, путанный, а вернее сказать, совсем не вышел. Первый же вопрос, который был задан Никанору Ивановичу, был таков: — Вы Никанор Иванович Босой, председатель домкома 302-бпс по Садовой? На это Никанор Иванович, рассмеявшись страшным смехом, ответил буквально так: — Я Никанор, конечно, Никанор! Но какой же я, к шуту, председатель? — То есть как? — спросил у Никанора Ивановича, прищуриваясь. — А так, — ответил он, — что ежели я председатель, то я сразу должен был установить, что он — нечистая сила! А то — что же это? Пенсне треснуло, весь в рванине — какой же он может быть переводчик у иностранца? 57 — Про кого говорите? — спросили у Никанора Ивановича. — Коровьев! — вскричал Никанор Иванович. — В пятидесятой квартире у нас засел! Пишите — Коровьев! Его немедленно надо изловить. Пишите — шестое парадное. Там он. — Откуда валюту взял? — задушевно спросили у Никанора Ивановича. — Бог истинный, бог всемогущий, — заговорил Никанор Иванович, — все видит, а мне туда и дорога. В руках никогда не держал и не подозре­ вал, какая такая валюта! Господь меня наказует за скверну мою, — с чув­ ством продолжал Никанор Иванович, то застегивая рубашку, то расстегивая, то крестясь, — брал. Брал, но брал нашими советскими! Прописывал за деньги, не спорю, бывало. Хорош и наш секретарь Пролежнев, тоже хорош! Прямо скажем, все воры в домоуправлении... Но валюты я не брал! На просьбу не валять дурака, а рассказывать, как попали доллары в вен­ тиляцию, Никанор Иванович стал на колени и качнулся, раскрывая рот, как бы желая проглотить паркетную шашку. — Желаете, — промычал он, — землю буду есть, что не брал? А Ко­ ровьев, он — черт! Всякому терпению положен предел, и за столом уже повысили голос, намекнули Ннканору Ивановичу, что ему пора заговорить на человеческом языке. Тут комнату с этим самым диваном огласил дикий рев Никанора Ивановича, вскочившего с колен: — Вон он! Вон он за шкафом! Вот ухмыляется! И пенсне его.. . Дер­ жите его! Окропить помещение! Кровь отлила от лица Никанора Ивановича. Он, дрожа, крестил воздух, метался к двери и обратно, запел какую-то молитву и, наконец, понес пол­ ную околесицу. Стало совершенно ясно, что Никанор Иванович ни к каким разговорам не пригоден. Его вывели, поместили в отдельной комнате, где он несколько поутих и только молился и всхлипывал. На Садовую, конечно, съездили и в квартире 50 побывали. Но ника­ кого Коровьева там не нашли, и никакого Коровьева никто в доме не знал и не видел. (Булг.). В этом большом отрывке имеется ряд неопределенно-личных предложений. Связь между ними, по указанным выше причи­ нам, формально не выражена. Соответственно, остается неизве­ стным, имеется в виду некоторый один субъект для всех этих предложений (то есть предложений со сказуемыми вступили в разговор, спросили, вывели, съездили, побывали и т. д.), или описываемые действия совершаются различными субъектами. Мы можем только догадываться об этом, исходя из веществен­ ного смысла сообщаемого. Такая ситуация как раз характерна для синтагм с нейтрализацией субъектной связи. Особенно наглядно данная ситуация выступает в сочетании безличных предложений, где вообще снимается вопрос о субъек­ те (и тем самым — вопрос о его тождестве или различии у соче­ тающихся предложений). «Да! Все пустое, все обман, кроме этого бесконечного неба. Ничего, ничего нет, кроме него. Но и того даже нет, ничего нет, кроме тишины и успокоения. И слава богу!...» (Л. Толст.). До сих пор мы говорили о сочетании неопределенно-субъ­ ектных предложений одного типа — безличных с безличными и 58 неопределенно-личных с неопределенно-личными. Однако не менее часто встречаются сочетания разных подклассов неопре­ деленно-субъектных предложений. Так, в текстах можно встре­ тить сочетание безличного и неопределенно-личного предложе­ ния: Выпив, он мечтает бросить службу, сесть в тележку и ехать от аула к аулу: везде будут гостя кормить, и так можно всю жизнь ехать и охотиться (Пришв.). (предложения 1в и 1г). Сочетания безличного и обобщенно-личного (апеллятивного) предложения: Мы решаемся спуститься к нему, но перед этим надо хорошо изучить местность, иначе заблудишься и ничего не найдешь (Пришв.). Наконец, сочетания более чем двух различных типов неопре­ деленно-субъектных предложений. Нам надо очень спешить, а то к тому часу, когда в городах пьют чай, архары возвращаются в горы, чутко спят; к ним тогда не подкрадешься, и если разоспятся, сторож их разбудит своими рогами (Пришв.). Афиши-то были? Были. Но за ночь их заклеили новыми, и теперь ни одной нет, хоть убей. Откуда взялся этот маг-то самый? А кто же его знает. Стало быть, с ним заключали договор? — Надо полагать, — отвечал взволнованный Василий Степанович. — А ежели заключали, так он должен был пройти через бухгалтерию? (Булг.). Приведем схему последнего отрывка: 1? 2. За, 36, Зв! 4? 5. 6. Здесь интересно сочетание За, 36, Зв — неопределенно-лич­ ное, бессубъектное и а п ел л яти в но е предложение. Интересную особенность имеет сочетание апеллятивных пред­ ложений между собой. Мы знаем, что это предложение имеет два варианта — в форме единственного и множественного числа (с обязательным переносным употреблением формы последне­ го). При этом обычно в межфразовой синтагме, члены которой являются апеллятивными предложениями, наблюдается согла­ сование с точки зрения выбора данных вариантов — все члены синтагмы выступают либо только в форме единственного числа, либо только в форме множественного с переносным значением. Сравним следующие примеры. Ночью сидишь, например, в таком трактире, смотришь в окна, из кото­ рых состоят три его стены, а когда в летнюю ночь они все открыты на воздух, смотришь прямо в темноту, в черноту ночи, и как-то особенно чув­ ствуешь все это дикое величие водных пространств за ними: видишь тысячи рассыпанных разноцветных огней, слышишь плеск идущих мимо плотов, перекличку мужицких голосов на них или на баржах, на белянах, предосте­ регающие друг друга крики, разнотонную музыку то гулких, то низких паро­ ходных гудков и сливающиеся с ними терции каких-нибудь шибко бегущих речных паровичков, вспоминаешь все эти разбойничьи и татарские слова — Балахна, Васильсурск, Чебоксары, Жигули, Батраки, Хвалынск — и страш­ ные орды грузчиков на их пристанях, потом всю несравненную красоту ста­ 59 рых волжских церквей — и только головой качаешь: до чего в самом деле ни с чем не сравнима эта самая наша Русь! (Бун.). За четверть часа до захождения солнца, весной, вы входите в рощу с ружьем, без собаки. Вы отыскиваете себе место где-нибудь подле опушки, оглядываетесь, осматриваете пистон, перемигиваетесь с товарищем. Четверть часа прошло. Солнце село, но в лесу еще светло; воздух чист и прозрачен, птицы болтливо лепечут, молодая трава блестит веселым блеском изумруда. .. вы ждете (Тург.). То же самое, по-видимому, относится и к инклюзивным пред­ ложениям, которые, помимо основного варианта с формой мно­ жественного числа, допускают иногда также .вариант в един­ ственном числе. При этом, однако, в пределах межфразовой син­ тагмы требуется одинаковое оформление инклюзивных пред­ ложений. Тем самым в синтагмах, состоящих из апеллятивных и ин­ клюзивных предложений, наличествует элемент связи по субъ­ ектным категориям (субъектного управления) и тем самым — односубъектности. Имеется в виду, действительно, что субъект всех этих предложений, включенных в синтагму, — «один и тот же», хотя и не определяемый (обобщенный). Это, правда, нельзя все же назвать управлением в полном смысле, потому что здесь возникает только требование обязательного сочетания прямой формы с прямой, переносной с переносной, а не согла­ сования характеризующих субъект па(раметров (поскольку мы знаем, что эти формы у всякого неопределенно-субъектного п-родложения не служат в действительности для определения субъекта). 1 6 Нейтрализованный характер связи данных предло­ жений особенно наглядно выявляется при соединении их с опре­ деленно-субъектными предложениями, то есть в частично ней­ трализованной синтагме, поскольку и прямая, и переносная форма данных предложений свободно сочетается с любой субъ­ ектной формой определенно-субъектных предложений. И все же наличие спорадической согласовательной связи между апеллятивными или инклюзивными предложениями еще раз подчеркивает их статус слабых представителей неопреде­ ленно-субъектного класса. Итак, мы рассмотрели один вид межфразовых синтагм — синтагмы со связью между субъектной формой предложений. Мы выделили здесь три основных случая: субъектное управле­ ние (S+), то есть наличие связи между субъектными форма­ ми; субъектное примыкание (S —), то есть отсутствие такой связи (свобода субъектной формы сочетающихся предложе­ ний); нейтрализация данного противопоставления (S о). Пер­ 1 6 Интересно, кстати, отметить, что при наличии действительной связи субъектного управления между определенно-субъектными предложениями подобного требования как раз не возникает, и прямая форма свободно соче­ тается с переносной, что не мешает ни созданию связи между предложения­ ми, ни возникновению эффекта односубъектности. 60 вые два случая возникают в сочетании между различными клас­ сами определенно-субъектных предложений, последний — в со­ четании определенно-субъектного и неопределенно-субъектного предложения (одосторонняя нейтрализация) или в сочетании неопределенно-субъектных предложений между собой (двусто­ ронняя нейтрализация). Основным эффектом субъектного уп­ равления при этом является общее значение односубъектности, в связи с чем синтагму с отношениями субъектного управления можно назвать односубъектной (или гомосубъектной). При субъектном примыкании, напротив, возникает эффект разно­ су бъектн ости входящих в состав синтагмы предложений — эф­ фект, не ослабляемый ни наличием лексических повторов, ни реальным (вещественным) значением, противоречащим кате­ гориальному. Синтагму такого типа можно поэтому назвать разносубъектной (или гетеросубъектной). Данные два признака характеризуют противопоставление функциональных классов синтагм. Интересно, что это противо­ поставление не зависит от формулы синтагмы, то есть от клас­ сов входящих в ее состав единиц "(предложений): данные два типа синтагм образуются одними и теми же классами предло­ жений. Иначе говоря, перед нами характеристика синтагмы именно как синтаксической структуры, характеристика, опреде­ ляемая прежде всего структурными отношениями в синтагме и отнюдь не сводимая к сумме свойств ее составляющих. Это обстоятельство, между прочим, проявляется и в том, что для описанных синтагм, так же как и для отдельных предложе­ ний, оказывается характерно явление омонимии. Собственно в отношении межфразовых синтагм можно обнаружить омонимию двух видов. Первый связан с тем, что различные синтагмы состоят из предложений-омонимов и потому оказываются мате­ риально тождественными. Таковы синтагмы, состоящие, с одной стороны, из некоторых определен но-субъектных предложений, с другой — из омонимичных последним неопределенно-субъект­ ных предложений. Например, цепочка предложений с подлежа­ щим вы может быть понята как сочетание обобщенно-личных либо определенно-личных предложений. Подобные отношения являются прямым следствием морфо- • логической омонимии предложений в составе синтагм и потому не характеризуют собственно омонимию синтагм как таковую. Интересно лишь заметить, что подобное явление обычно не встречается на уровне слов, так как слова — морфологические омонимы обычно имеют различную категориальную сочетае­ мость, то есть могут входить в синтагмы, различающиеся по своей структуре. Вот почему помещение словесных морфологи­ ческих омонимов в состав словосочетания равнозначно разли­ чению этих омонимов (хотя возможны и исключения — ср. со­ четание вой на крыше). Но у предложений, в связи с тождест­ 61 вом категориальной дистрибуции у всех формальных классов, данное ограничение отсутствует, в связи с чем и оказываются возможны тождественные по своей материальной репрезентации синтагмы, состоящие из предложений-омоформ. Различие же между этими синтагмами выявляется в характере согласова­ тельных связей предложений друг с другом (то есть в том, что как раз не является диагностическим признаком для словесных омонимов). Более важным для синтаксиса предложений является дру­ гой вид омонимии, состоящий в том, что синтагмы имеют не только тождественную материальную репрезентацию, но и тож­ дественный структурный состав (то есть состоят из предложе­ ний одних и тех же формальных классов), однако различаются характером отношений между составляющими — наличием отно­ шений управления или примыкания. Сравним, например, два таких случая. Вы придете завтра? — спрашиваю я, и Вы придете завтра? — Приду. В обоих случаях перед нами сочетание предложений клас­ са I с формами второго и первого лица. Однако отношение между данными предложениями в двух синтагмах совершенно различно. В первом случае перед нами субъектное примыкание предложений (гетеросубъектная синтагма), во втором — субъ­ ектное управление (гомосубъектная синтагма). Структура син­ тагм представляется следующим образом: 4) 1а? 16 2) 1а? 1<Г Перед нами типичные синтаксические омонимы — единицы, тождественные по составу, но различающиеся внутренними структурными отношениями. Следовательно, мы можем сказать теперь, что на уровне предложений, так же как и на уровне слов, существуют все виды грамматической омонимии — как морфологическая омонимия предложений, так и синтаксическая омонимия межфразовых синтагм. Мы описали противопоставление двух функциональных ти­ пов межфразовых синтагм в синтаксической системе уровня предложений. Добавим, что указанное противопоставление меж­ ду двумя функциональными типами синтагм нейтрализуется в тех сочетаниях, в которых остается невыраженным дифферен­ циальный признак, конституирующий данное противопоставле­ ние. 62 СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ Б у л г . — М. И. Б у л г а ко в, Мастер и Маргарита, — «Москва», 1966, 11 и 1967, 1. Б у н. — И. А. Бунин, Собрание сочинений в 9-ти томах, т. 6, 7, М., «Ху­ дожественная литература», 1966. Д о с т . — Ф . М . Д о с т о е в с к и й , С о б р а н и е с о ч и н е н и й в 1 0 - т и т о м а х , т . 6 , М„ ГИХЛ, 1956. Л е о н о в — Л е о н и д Л е о н о в , С о б р а н и е с о ч и н е н и й в 5 - т и т о м а х , т . 3 , М„ ГИХЛ, 1952. П р и ш в . — М . М . П р и ш в и н , С о б р а н и е с о ч и н е н и й в 6 - т и т о м а х , т . 3 , М„ ГИХЛ, 1956. П у ш к . — А . С . П у ш к и н , С о ч и н е н и я , т . 3 , М . , Г И Х Л , 1 9 5 5 . J1. Т о л с т . — Л . И . Т о л с т о й , В о й н а и м и р , М , Г И Х Л , 1 9 5 6 . Т у р г . — И . С . Т у р г е н е в , С о б р а н и е с о ч и н е н и й в 1 2 т о м а х , т . 1 , М . , ГИХЛ, 1953. Ч е х . — А . П . Ч е х о в , С о б р а н и е с о ч и н е н и й в 1 2 - т и т о м а х , т . 6 , М . , Г И Х Л , 1955. 63 ПРИНЦИПЫ ПОСТРОЕНИЯ МОРФОЛОГИЧЕСКОЙ КЛАССИФИКАЦИИ СЛОВ Б. М. Гаспаров Вопрос, вынесенный в заглавие настоящей статьи, частично уже обсуждался нами при построении морфологической класси­ фикации слов русского языка 1. В этом случае, однако, основ­ ное внимание было уделено не процедуре подобного описания, а ее реализации на соответствующем материале. В то же время вопрос о принципах построения такого описания на­ сколько сложен, что заслуживает специального рассмотрения. В настоящей работе ставится задача — рассмотреть важнейшие проблемы, встающие при морфологическом описании слова, и выработать некоторую непротиворечивую процедуру такого опи­ сания, не претендующую, разумеется, на роль единственно при­ емлемой в данном случае, но представляющую собой по край­ ней мере одно из возможных решений проблемы. Прежде всего, надо заметить, что поставленная нами зада­ ча имеет две части — определение форм слов и классов слов. Однако поскольку речь идет, в целом, об одном аспекте описа­ ния — парадигматическом, и поскольку также данные задачи тесно взаимосвязаны, желательно, чтобы пути решения данных двух задач не были совершенно автономными и тем более про­ тиворечащими друг Другу. Поэтому мы будем рассматривать различные пути описания с точки зрения их пригодности для решения обеих поставленных задач. Обратимся сначала к первой из них — задаче построения словесной парадигмы. Задача эта в общем виде может быть сформулирована так: необходимо определить, какие словофор­ мы являются грамматическими вариантами одного слова-лексе­ мы, а какие — представляют различные слова. Прежде всего, очевидно, что материальное сходство или раз­ личие словоформ не служит здесь разграничительным крите­ рием. Частично подобные словоформы, различающиеся некото­ 1 См. нашу статью «Построение модели формальных классов слов сов­ ременного русского языка», Уч. зап. ТГУ, вып. 266, Тарту, 1971. 64 рыми аффиксальными морфемами, могут (если исходить из имеющихся описаний) выступать в качестве членов и грамма­ тической парадигмы, и словообразовательной семьи. Возникает, правда, соблазн представить суффиксы и префиксы в качестве дериватов, а флексии — формообразующих аффиксов. Но та­ кое решение сталкивается с невозможностью определить флек­ сию в ее отличительных признаках по отношению к другим аф­ фиксам так, чтобы это определение не апеллировало, в свою очередь, к понятию словоизменения и словообразования, то есть не было бы простой тавтологией. Существуют, правда, попыт­ ки чисто конвенциональных определений флексии (чаще все­ го — в одном каком-либо языке) на основании некоторых кос­ венных признаков (например, периферийного положения в сло­ ве) 2. Однако данный критерий, во-первых, не всегда работает (ср. внутреннюю флексию), главное же — предлагаемый при­ знак совершенно не раскрывает сущность флексии как грамма­ тического аффикса, в силу чего проводимая граница между грамматикой и деривацией оказывается произвольной 3. Итак, различие аффиксов (при тождестве корневой части) вовсе не обеспечивает вхождения словоформ в состав одной парадигмы. В то же время различие корневых частей, в свою очередь, не обеспечивает принадлежности словоформ к разным лексическим единицам, гввиду наличия супплетивов. Наконец, да­ же некоторые сочетания словоформ могут быть членами одной парадигмы, наряду с отдельными словоформами (аналитиче­ ские конструкции). Все это делает критерий подобия материаль­ ной оболочки слова совершенно непригодным. Поэтому отношения грамматических вариантов лексической единицы конституируются обычно на основе определенного соотношения их значений, а не материальных оболочек. Суще­ ствует даже мнение, согласно которому регулярное соотноше­ ние форм при нерегулярном соотношении смыслов характерно для деривации, тогда как при словоизменении, напротив, на­ блюдается регулярное соотношение смыслов при нерегулярном соотношении словесных форм 4. При таком подходе считается, что члены словесной парадигмы объединяет единство лексиче­ ского значения, при различии грамматических значений. 2 Ср. Э. Сепир, Язык, М., Соцэкгиз, 1934; применительно к русскому языку данный критерий, в несколько измененном виде, был применен в работе: К. Б о л л а, Э. П а л л, Ф. П а п п, Курс современного русского языка, Буда­ пешт, 1968. 8 По-видимому, следует признать, что в настоящее время граница между флексией и другими аффиксальными морфемами проводится конвенционально, на основе списка морфем, признаваемых флексиями по традиции. 4 Е . S t a n k i e x v i c z , T h e i n d e p e n d e n c e o f p a r a d i g m a t i c a n d d e r i v a ­ tional patterns, —«Word», v. 18, 1962, N 1—2, p. 7—9. Это, впрочем, едва ли всегда верно, по крайней мере в отношении деривации, при которой ши­ роко используются различные формы для выражения тождественных смысло­ вых соотношений (как и при словоизменении). 5 Заказ 937 65 Следовательно, вопрос вновь упирается (как при обращении к понятию флексии) в необходимость определить, что такое лексическое и грамматическое значение таким образом, чтобы эти понятия не апеллировали, в свою очередь, к понятию пара­ дигмы, то есть не приводили бы к логическому кругу. Данную проблему пытаются решить, как нам кажется, дву­ мя принципиально различными способами. С одной стороны, су­ ществует убеждение, что лексическое значение отличается от грамматического само по себе, в силу специфики тех явлений, •которые в нем выражаются, и может быть поэтому определено априори, путем простого указания на соответствующий денотат, без обращения к собственно языковым явлениям. Таково убеж­ дение в большей «абстрактности» лексического значения по сравнению с грамматическим. Однако широко известно, что как лексические, так и грамматические значения обладают различ­ ной степенью абстрактности. Какой должна быть эта степень, где, с точки зрения данного признака, лежит граница между лексикой и грамматикой, сказать трудно. Например, является ли лексичеоким или грамматическим значение способа действия, более «конкретное», чем видовое значение, и в то же время «аб­ страгирующееся» от наименования различных отдельных про­ цессов? Или значение «уменьшительности» (resp. «увеличитель- •ности») у существительных (ср. со степенями сравнения у при­ лагательных)? Но даже отвлекаясь от этих (и подобных им) наиболее очевидных отдельных случаев, можно в общем виде сказать, что нет, по-видимому, такого признака, который нельзя было бы себе представить включенным в некоторое множество, репрезентирующее какой-то еще более абстрактный признак, или, напротив, специфицируемым некоторым множеством более конкретных признаков. Поэтому говорить о грамматических значениях как о некоторой языковой «алгебре» 6 невозможно: любое значение, признаваемое «алгебраическим», может быть включено в некоторую более общую категорию, и напротив, ка­ ким бы конкретным оно нам ни казалось, оно может быть спе­ цифицировано еще далее, а следовательно, и быть представлено в качестве отвлечения от каких-либо признаков. Например, мы говорим, что с точки зрения грамматики равны слова стол и дом, то есть грамматика абстрагируется от вещественного зна­ чения каждого из этих слов. Но ведь легко представить себе еще более «высокую» точку зрения на предмет, согласно кото­ рой и слова стол и красный будут' тождественными, как пред­ ставители класса имен. Здесь мы абстрагируемся от их призна­ ков как частей речи — значит ли это, что последние не явля­ 5 Ср. А. И. Смирницкий, Лексикология английского языка, М., 1956, стр. 22. Положение, конечно, не улучшится, если мы сравним данное явле­ ние не с алгеброй, а с геометрией. 66 ются грамматическими? С другой стороны (не говоря уже о «се­ мантических полях» и деривативных классах), даже значение отдельного слова представляет собой некоторое абстрагирова­ ние от разных случаев его употребления в контексте, послед­ ние, в свою очередь, — от различных компонентов ситуации, и т. д. до бесконечности. Поэтому признание некоторых явлений лексическими или грамматическими не может быть мотивиро­ вано с точки зрения данного признака и в действительности опирается, в сущности, лишь на определенное соглашение, скрепленное лингвистической традицией. Фактически при этом не потому некоторые явления квалифицируют в качестве грам­ матических, что они обладают известной абстрактностью, а на­ против, приписывают им качество абстрактности в силу того, что они принадлежат к списку явлений, традиционно признавае­ мых грамматическими. Более эффективным, в рамках данного подхода, выглядит разграничение лексического и грамматического значения не по степени абстрактности, а по характеру обозначаемого, как зна­ чения, с одной стороны, вещественного и деривационного, с дру­ гой — реляционного 6. Однако и это деление оказывается убе­ дительным далеко не во всех случаях. Дело в том, что область грамматического (по крайней мере традиционно признаваемая таковой) охватывает далеко не всегда реляционные значения. Наряду с последними, здесь возможна и семантическая (в се­ миотическом смысле данного термина) информация, в связи с чем оказывается возможным подразделить грамматические яв­ ления на семантические и синтаксические 7. Итак, никакие ссылки на характер денотата лексических и грамматических явлений не могут определить последние. Это обстоятельство с очевидностью подтверждает тот факт, что одни и те же донотаты могут получить выражение в лексическом и грамматическом (в частности — семантическом) значении в одном и том же языке, не говоря уж о том, что граница между лексическими и грамматическими явлениями оказывается нео­ динаковой у различных языков. Вот почему более эффективным представляется другой путь решения поставленной здесь задачи — обращение к некоторым внутриязыковым признакам, определяющим функционирование языковых единиц. Рассмотрим теперь, какие признаки могут быть предложены в этом случае. 6 Э . С е п и р , у к . с о ч . , с т р . 6 4 и с л . 7 Е . К у р и л о в и ч , П р о б л е м а к л а с с и ф и к а ц и и п а д е ж е й , в к н . : Е . К у - риловмч. Очерки по лингвистике, М, изд. иностр. лит-ры, 1962. Близкое к дан­ ной трактовке понимание проблемы содержится в учении Московской школы о синтаксических и несинтаксических формах, хотя данное деление произво­ дится гораздо менее последовательно. См. А. М. Пешковский, Русский синтаксис в научном освещении, изд. 7, М, Учпедгиз, 1956, стр. 30—33. 5* 67 Во-первых, обращалось неоднократно внимание на то, что между членами грамматической парадигмы не .существует иерархии, они не являются производными один от другого; если некоторая форма и называется исходной, то во всяком случае не в том смысле, что остальные выводятся из нее. В то же время деривационные отношения предполагают, напротив, иерархию, одни члены которой выводятся из других. Данный признак был, как известно, выдвинут Бодуэном 8 и де Соссю- ром 9 и в настоящее время (наряду с другими признаками) используется во многих позднейших работах 1 0. Чтобы оценить данный критерий, необходимо отвлечься от того обстоятельства, что факты не всегда его подтверждают (довольно часто установить, какой из двух членов «деривацион­ ной парадигмы» является исходным, а какой — производным, бывает затруднительно). Попытаемся решить вопрос в прин­ ципе. Речь идет, фактически, о том, что члены грамматической парадигмы образуют между собой эквиполентные оппозиции, тогда как деривационные отношения включают слова в прива- тивные оппозиции. Однако известно, что характер оппозиции вовсе не зависит от того, какие элементы противо/поставляются, а определяется исключительно тем, по каким признакам они противопоставляются: одна и та же пара элементов может об­ разовать и привативную, и эквиполентную оппозицию, в зави­ симости от того, какой мы изберем конституирующий признак. Поэтому говорить, что словоформы стол — стола образуют эквиполентную оппозицию, и потому принадлежат грамматике, а словоформы стол — столяр образуют привативную оппози­ цию, и потому входят в деривационный ряд, бессмысленно: это не избавляет нас от ответа на вопрос, по каким признакам мы их противопоставляем. Сказать, что грамматические призна­ ки — это те, которые конституируют эквиполентную оппозицию, значило бы, разумеется, прийти к простой тавтологии. Таким образом, речь идет лишь о способах представления деривацион­ ных и грамматических отношений, причем в принципе и те, и другие (как и любое вообще языковое явление) могут быть представлены и таким образом, что образуют привативные оппозиции, и так, что дадут эквиполентные отношения и. То 8 И . А . Б о д у э н д е К у р т е н е , Р е ц е н з и я н а « З а к о н ы и п р а в и л а р у с ­ ского произношения» В. И. Чернышева, — ИОРЯС АН, т. 12, 1907, кн. 2. 9 Ф . д е С о с с ю р , К у р с о б щ е й л и н г в и с т и к и , М . , С о ц э к г и з , 1 9 3 3 . 1 0 Из работ, в которых данный вопрос специально обсуждается, можно назвать: Е. Stankiewicz, ук. соч., стр. 6—7; Е. А. N i d a, Morphology: the descriptive analysis of words, Ann Arbor, 1946, p. 83; H. А. Я н к о - Триницкая, Морфологические границы форм одного слова, — «Уч. зап. МГПИ им. В. И. Потемкина», т. 73, вып. 6, 1959, стр. 457. 1 1 Заметим в этой связи, что еще недавно столь жаркий спор сторонников и противников универсализации понятия бинарных привативных оппозиций как принципа описания кажется нам, в известном смысле, беспредметным: 68 обстоятельство, что отношения членов грамматической пара­ дигмы представляются преимущественно как эквиполентные, а отношения производящей и производной основ — как прива- тивные, является лишь фактом лингвистической традиции и не может служить разграничительным критерием. И действитель­ но, если в эпоху Бодуэна де Куртене и де Соссюра положение было именно таким, что грамматические оппозиции описыва­ лись в качестве эквиполентных, то в дальнейшем, как известно, предпринимаются настойчивые попытки представить граммати­ ку в виде системы привативных оппозиций, стимулированные классификацией лингвистических оппозиций, данной Н. С. Тру­ бецким первоначально в рамках фонологии. Введение понятий маркированного и немаркированного члена грамматических от­ ношений, восходящее к Р. О. Якобсону, позволило говорить о последних как об определенной иерархии, в которой один эле­ мент (-маркированный) может быть «выведен» из другого (пу­ тем добавления конституирующего их противопоставление диф­ ференциального признака). Распространение и укрепление в области грамматики данного принципа описания должно, по- видимому, сделать окончательно ясным, что иерархичность эле­ ментов не составляет специфики деривационных отношений 1 2. Более существенным выглядит критерий обязательности грамматического значения. Последним признается такое, кото­ рое не может остаться невыраженным 1 3. Такой подход хорошо объясняет, почему одни и те же явления могут в различных языках принадлежать как грамматике, так и словарю. Однако и данный тезис нуждается в известном уточнении. Дело в том, спорящие стороны, как правило, оперировали аргументами онтологического характера, тогда как речь может идти лишь о целесообразности применения данного принципа (или о большей или меньшей его целесообразности по сравнению с другими принципами). 1 2 Нет необходимости упоминать многочисленные работы данного направ­ ления, появившиеся со времени выхода классических трудов Р. О. Якобсона: R. Jakobson, Beitrag zur allgemeine Kasuslehre, «Travaux du cercle linguistique de Prague», v. 6, 1936; его же, Zur Struktur des russischen Verbums, «Charisteria Guilllelmo mathesio . . . oblata», Pragae, 1932. Упомя- быть распространен рассматриваемый принцип. Мы имеем в виду статью нем только одну работу, в качестве примера того,, насколько далеко может М. Халле «О правилах русского спряжения» («American Contributions to the Fifth International Congress of Slavists», The Hague, 1963), в которой в виде иерархии оказываются представлены такие сугубо «равноправные» (с точки зрения существующей грамматической традиции) понятия, как глаголь­ ные основы инфинитива и настоящего времени, а также различные типы спряжения. 1 3 Данная концепция последовательно излагается в грамматических рабо­ тах А. В. Исаченко. Ср. А. V. Isacenko, Die Russische Sprache in Ge­ genwart, Т. 1, Formenlehre, Halle (Saale), 1968, s. 6; ср. также И. А. М е л ь ч у к , О н е к о т о р ы х т и п а х я з ы к о в ы х з н а ч е н и й , в к н . : О . С . А х м а н о - в а, И. А. Мельчук, Е. В. П а д у ч е в а, Р. М. Ф >р у м к и н а, О точных методах исследования языка, изд. МГУ, 1961, стр. 34 и сл. 69 что тезис об обязательности выражения грамматических явле­ ний не может быть принят безоговорочно. В самом деле, он явно не может рассматриваться с точки зрения обязательного при­ сутствия некоторых средств выражения — наличие «нулевой формы» опровергает такое предположение. Следовательно, речь (может идти лишь об обязательном присутствии определенного грамматического значения, хотя бы и не выраженного специаль­ но (или, вернее, имеющего нулевое выражение). Но и это ут­ верждение опровергается фактом наличия немаркированных членов оппозиций в пределах той или иной грамматической категории. Немаркированный член является нулевым в области смысла, он несет нулевое грамматическое значение. Например, в падежной системе, в которой именительный падеж оказывается немаркированным (по Р. О. Якобсону), последний описывается как беспризнаковый член грамматической категории, не несу­ щий никакого значения (признаваемого собственно падежным значением) 1 4. Аналогично, немаркированная форма настоящего времени в русском языке выражает, как известно, любое вре­ менное значение (или, что то же, не выражает никакого спе­ циального временного значения). Если добавить к этому, что немаркированный член грамматической оппозиции весьма часто выражается в нулевой форме (нулевая флексия у именитель­ ного падежа, нулевая форма связки в настоящем времени в русском языке), то окажется, что в этом случае присутствие грамматического элемента никак не выявляется, ни в плане выражения, ни в плане содержания. Если мы все же будем ква­ лифицировать данные случаи как грамматические и при этом настаивать на определении грамматического значения как обязательного, это будет означать, что, оперируя понятием нуле­ вой формы и немаркированного элемента смыслового противо­ поставления, можно представить в качестве обязательно выра­ жаемой (а следовательно, грамматической) едва ли не любую оппозицию. Действительно, в оппозиции длинный — длиннее — длиннейший в первом элементе выражена нулевая степень зна­ чения (и притом выражена также нулевым способом); с уче­ том этого обстоятельства" можно говорить, что значение сте­ пени качества получает в пределах данного ряда обязательное выражение, то есть является грамматическим. Но то же можно сказать и о ряде дом — домик — домишко — домина — доми­ 1 4 Конечно, в принципе возможно и иное описание категории падежа, при котором (с точки зрения другого набора дифференциальных признаков) в роли немаркированного элемента окажется другой член падежной пара­ дигмы, или даже все опи получат некоторую положительную признаковую характеристику. Но для нас сейчас важно то, что в принципе грамматиче­ ское описание не является несовместимым с понятием немаркированного чле­ на, а следовательно, таковые могут фигурировать в качестве грамматических единиц. 70 ще. Слово дом можно представить в качестве нулевого (немар­ кированного) определителя размера (и экспрессивной оценки), использующего нулевое средство выражения; в результате этой операции данные отношения также приобретут статус грамма­ тических, так как можно будет сказать, что в пределах данного ряда определение размера и экспрессивной оценки не может остаться невыраженным. То же самое можно сказать, например, о ряде сапог — сапожник, стол — столяр и т. д. Здесь первый элемент является немаркированным с точки зрения выражения деятеля, и т. д. — число примеров можно умножать до беско­ нечности, делая их все более абсурдными. Мы можем сделать вывод о том, что квалификация некоторых из приведенных при­ меров как случаев наличия немаркированного значения, а дру­ гих — как случаев отсутствия значения является, по сути дела, конвенциональной и опирается, в конечном счете, опять-таки на известный из предшествующей традиции, закрепленный в традиции список явлений, признаваемых грамматическими или неграмматическими. Было бы, однако, ошибкой полагать, что подобное разделе­ ние вовсе не имеет под собой никакого разумного основания. Даже элементарный здравый смысл подсказывает нам, что для разных примеров каждый раз оказывается более предпочти­ тельным принятие какого-либо одного из двух возможных ре­ шений; альтернатива выглядит в этом случае хотя и принци­ пиально возможной, но менее рациональной. И дело тут, по- видимому, не только в том, что наш «здравый смысл» сформи­ рован существующей традицией и подсказывает в качестве наиболее удобных решения, согласующиеся с этой традицией. Дело также и в разной степени регулярности рассматривамых отношений. Отношения временных форм глаголов, например, гораздо более регулярны, чем отношения 'объект — произво­ дитель'. Поэтому первые значительно целесообразнее предста­ вить в виде единого ряда, хотя бы и ценой оценки одного из членов энного ряда как «нулевого», немаркированного. Вводя признак временной характеристики глагола как обязательный, мы охватываем несравненно большее число случаев, получаем гораздо более мощный класс, чем на основании признака «про­ изводитель предмета» у существительных. Это и побуждает нас считать первый случай грамматическим явлением, второй — деривационным. Итак, регулярность — признак, почти одновременно и неза­ висимо сформулированный Блумфилдом, Щербой, Карцев- ским 1 5 — является важным определителем грамматичности. 1 5 Л . Б л у м ф и л д , Я з ы к , М . , « П р о г р е с с » , 1 9 6 8 , с т р . 1 2 8 ; Л . В . Щ е р б а . В о с т о ч н о л у ж и ц к о е н а р е ч и е , П г . , 1 9 1 9 , с т р . 3 0 и с л . ; 4 . K a r c e v s k i , Systeme du verbe russe, Prague, 1927. 71 Грамматика имеет дело с регулярными явлениями, лексика — (словарь) — с нерегулярными. Все, что может быть представ­ лено в качестве регулярного явления, относится к области грам­ матики. При этом, конечно, имеется в виду регулярность смыс­ ловых отношений, а не средств выражения. Нетрудно заметить, что тезис о регулярности грамматиче­ ского в языке является, в сущности, смягченной, менее катего­ ричной формой утверждения об обязательности грамматических явлений. Благодаря своей меньшей категоричности, данный тезис оказывается менее уязвимым, однако, вследствие того же качества, также, к сожалению, и менее определенным. В самом деле, при ближайшем рассмотрении регулярность оказывается не менее расплывчатым понятием, чем абстрактность: любое явление можно представить как регулярное по сравнению с некоторыми более специфическими случаями и, напротив, в ка­ честве нерегулярного по сравнению с каким-то еще большим обобщением. Поэтому вопрос о том, какова должна быть сте­ пень регулярности для признания некоторого явления грамма­ тическим, оказывается нелегко решить. Самым простым, казалось бы, напрашивающимся ответом на поставленный вопрос мог бы быть следующий: грамматиче­ ское явление должно быть регулярно в пределах одного грам­ матического класса слов — части речи (или, иногда, некото­ рого подкласса), тогда как деривационные явления не охваты­ вают грамматический класс (или подкласс) в целом. Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что реализовать такой подход не просто. Дело в том, что даже в пределах одного грамматического класса возможны нарушения регуляриостей — так называемые дефектные парадигмы (например, существи­ тельные, лишенные падежной или числовой соотносительности). Раз такие нарушения возможны, значит, можно и любое дери­ вационное отношение представить в качестве регулярного для данного класса слов, оговорив случаи, когда оно не встречается, в качестве явлений дефектной парадигмы: например, ве£ суще­ ствительные, не включаемые в отношения типа сапог — сапож­ ник, считать имеющими дефектную парадигму по данной кате­ гории. То обстоятельство, что при этом окажется слишком мно­ го дефектных парадигм, не является очевидным доводом: ведь, например, далеко не ясно количественное соотношение русских глаголов с нормальной и дефектной видовой парадигмой, что не мешает большинству грамматик рассматривать вид в качестве гр ам матич еской к а тегори и. С другой стороны, многие деривативные ряды охватывают явления разных грамматических классов и в этом отношении являются более широкими, чем грамматические категории. На­ пример, префиксальное образование способа действия (и соот­ ветствующее соотношение значений) сохраняется не только у 72 глаголов, но и у отглагольных существительных, прилагатель­ ных (причастия), наречий (деепричастия). Таким образом, де­ ривационные отношения далеко не всегда образуют подклассы внутри разрядов, конституируемых грамматическими отноше­ ниями, а могут давать пересекающиеся классы, или даже вклю­ чать грамматические классы. Это ставит под сомнение тезис о регулярности грамматики и заставляет усомниться также в правомерности выделяемых грамматических классов. В самом деле, если даже отвлечься от явлений дефектной парадигмы и представить дело так, что в пределах данного класса данные грамматические отношения проявляются регу­ лярно, возникает вопрос, на каком основании был выделен сам грамматический класс? Ведь в принципе любая группа, объеди­ ненная некоторым общим признаком, может быть объявлена классом, и тогда, разумеется, данный признак будет проявлять­ ся регулярно в пределах выделенного класса. Получается так, что грамматическими считаются классы, конституируемые опре­ деленной грамматической категорией (или несколькими катего­ риями), последние же признаются таковыми, в свою очередь, в силу того, что проявляются регулярно в пределах граммати­ ческого класса. Мы видели уже, что ссылка на большую мощ­ ность грамматических классов по сравнению с деривационными не состоятельна, так как возможно и пересечение этих классов, и включение одного из них в другой (с обеих сторон). Более того, известны грамматические классы весьма маломощные, охватывающие заведомо меньшее число единиц, чем во многих деривационных классах — например, личные местоимения или связка (грамматический класс, представленный в русском языке лишь одним словом). Следовательно, регулярность является необходимым, но явно не достаточным признаком гр а мм атичности. Регулярность сама по себе не способна отделить грамматическое явление от неграмматического, хотя в принципе бесспорно, что грамматика оперирует регулярными явлениями. Нам осталось рассмотреть еще один критерий, широко рас­ пространенный в настоящее время — дистрибутивный. Согласно этому критерию, членами одной парадигмы признаются пози­ ционные варианты, определяемые на основании признака допол­ нительной дистрибуции. Элементы, не находящиеся в отноше­ ниях дополнительного распределения, признаются различными единицами; если они обнаруживают способность к взаимной за­ мене, то объединяются в класс. Применение данного принципа уже дало существенные результаты, в том числе и в интересую­ щей нас области 1 6. 1 6 В качестве образца строгого применения дистрибутивных критериев при построении парадигмы в русском языке можно назвать определение 73 Однако, несмотря на наличие отдельных примеров весьма строгого применения данного критерия, возможность его ис­ пользования в качестве всеобщего принципа описания заслужи­ вает специального обсуждения. Дело в том, что и дополнительная дистрибуция, и свободное варьирование в чистом виде в языке едва ли встречаются. Это скорее некие конструкты, идеальное представление речевых ситуаций. В дйствительности явления позиционного варьирова­ ния и взаимной замены гораздо более тесно сплетены и нелегко отделяются друг от друга. Поясним это примером. В русском языке практически лю­ бая словоформа может выступать в качестве отдельного вы­ сказывания, то есть занимать позицию между паузами. Это значит, что в данной позиции любые словоформы взаимозаме­ няемы, то есть нет такой пары словоформ, которые вообще в принципе не могли бы употребляться в одной позиции. Разу­ меется, не только в данной позиции, но и в других оказываются взаимозаменяемы группы словоформ, которые в других случаях обнаруживают позиционную обусловленность употребления. Например, при связке был возможны прилагательные в форме 'именительного или творительного падежа (был веселый — был веселым), в то время как при существительном форма падежа прилагательного всегда определяется однозначно, и т. п. Это не позволяет определять позиционные варианты на основе прин­ ципа дополнительного распределения, взятого в чистом виде, и вынуждает нас формулировать менее сильные требования: если хотя бы в некоторых случаях выбор формы обусловливается позицией, этого уже может оказаться достаточным для отожде­ ствления позиционных вариантов 1 7. Здесь, однако, и заключается некоторая трудность, возни­ кающая при дистрибутивном анализе. Ведь в языке (по край­ ней мере, на значимых уровнях) не существует, по-видимому, двух таких единиц, дистрибутивные возможности которых пол­ ностью совпадали бы, то есть единиц абсолютно взаимоза^ме- няемых, — если не считать факультативных «свободных ва­ имеипых категорий в работах: А. А. 3 а л и з и я к, Русское именное словоиз­ менение, Al.. «Наука», 1967, стр. 36—42; А. В. Гладкий, К определе­ нию понятий падежа и рода существительного, ВЯ, 1969, 2. 1 7 Именно так поступает А. А. Зализняк, которому оказывается доста­ точным определить один диагностический контекст для каждой падежной формы. См. А. А. Зализняк, ук. соч., стр. 41. Легко также увидеть связь предлагаемого здесь критерия с понятием синтаксической формы и трактовкой ее как формы словоизменительной в трудах Ф. Ф. Фортунатова и его школы. Данное понятие здесь лишь несколько видоизменяется в том смысле, что выдвигаются более слабые требования, поскольку считается до­ статочным наличие хотя бы некоторых позиций, в которых выбор из данного ряда форм обусловлен синтаксическими связями, чтобы признать этот ряд словоизменительным. 74 риантов», не играющих, конечно, существенной роли при опи­ сании языка. Как известно, основной причиной этого являются правила лексической сочетаемости, сообщающие (хотя бы в не­ которых случаях) позиционную зависимость даже словам, при­ писываемым обычно к одному грамматическому классу. По­ этому в принципе в однофункциональный класс объединяются единицы, имеющие не тождест,генную, а «контрастную» дистри­ буцию, то есть взаимозаменяемые лишь в некоторых позициях. Но поскольку, как мы выяснили, дополнительной дистрибуции в чистом виде также не существует (по крайней мере, для уров­ ня слов), оказывается, что и грамматические варианты одной единицы, и различные единицы одного класса обладают кон­ трастной дистрибуцией. Ссылка на количество общих и раз­ личающихся позиций здесь едва ли уместна, поскольку для определения позиционного варьирования, как мы видели, в ряде случаев может оказаться достаточным только одной диаг­ ностической позиции. Таким образом, мы вынуждены конста­ тировать, что дистрибутивный критерий сам по себе еще не по­ зволяет произвести идентификацию словесных парадигм. Итак, оба последних из рассматривающихся здесь критериев — и регулярность отношений, и позиционная зависимость — сами по себе оказываются так же недостаточно эффективны, как и все остальные, рассмотренные ранее. Однако, будучи применены вместе, они в значительной мере дополняют друг друга и в комплексе оказываются значительно более действен­ ными. В самом деле, грамматические отношения отграничивают­ ся от деривационных именно тем, что они обусловлены правила­ ми сочетаемости. С этой точки зрения, деривационные отноше­ ния, независимо от того, охватывают ли они большее или мень­ шее число случаев, чем грамматические, будут отличаться от по­ следних. С другой стороны, принцип регулярности позволяет отграничить грамматическую сочетаемость от лексической, так как правила лексической сочетаемости всегда уже правил соче­ таемости грамматической и накладываются на дистрибуцию формальных классов слов в качестве их спецификации. Этим лексическая сочетаемость отличается от деривационных отно­ шений, которые могут сохраняться и при изменении формаль­ ного класса. 1 8 1 8 Гоьоря о лексической сочетаемости, мы имеем в виду именно сочетае­ мость лексических единиц (словоформ), а не семантических. В последнем случае отношение смыслов может оставаться неизменным и при изменении формальных классов (кирпичный дом — дом из кирпича). Но изменение грамматического класса всегда меняет правила сочетаемости словоформ. С другой стороны, разные правила лексической сочетаемости возможны в пределах одной формальной схемы. Следовательно, правила грамматической сочетаемости всегда шире (то есть всегда более регулярны), чем правила сочетаемости лексической. 75 Поэтому мы можем сказать теперь, что членами одной па­ радигмы, в принципе, можно считать каждую такую пару слово­ форм, выбор из которых хотя бы в одной какой-либо позиции оказывается регулярно обусловленным данной позицией (то есть эта обусловленность сохраняется для любой словоформы данного формального класса в сочетании с любой словоформой того формального класса, который выступает в этом случае в качестве диагностического, то есть обусловливает позиционный выбор). Однако это определение также может быть принято лишь в качестве предварительного варианта, поскольку в нем, в свою очередь, остаются не выясненными понятия «позиции» (и, соответственно, «позиционной обусловленности») и «фор­ мального класса». Рассмотрим теперь данные понятия. Дело в том, что позиционная обусловленность может быть двоякого рода: с одной стороны, она может определять выбор определенного формального класса, с которым может сочетаться данный формальный .класс, с другой стороны — выбор опреде­ ленного варианта данной лексемы, с которым сочетается неко­ торая другая лексема. Мы можем назвать это категориальными и сегментными правилами сочетаемости. Последние (они как раз интересуют нас в связи с построением сегментной пара­ дигмы) возникают потому, что в русском языке (языке с раз­ витым словоизменением) показатели связи между словесными сегментами обычно содержатся в самих этих сегментах. Систе­ ма вариантов каждой функциональной единицы, таким образом, существует в овязи с необходимостью показать связи с другими единицами. Последние выражаются в том, что определенное состояние одного элемента предопределяет некоторое соответ­ ствующее состояние другого элемента, связанного в тексте с первым. Иначе говоря, выбор одного из членов парадигмы пер­ вого элемента предопределяет выбор соответствующего члена парадигмы второго элемента. Мы можем, следовательно, считать вариантами одной лек­ семы — членами ее сегментной парадигмы те словоформы, ко­ торые служат показателями согласовательных 1 9 связей, то есть такие словоформы, которые выбираются — всегда или по край­ ней мере в некоторых случаях — в зависимости от того, в каком из вариантов реализуется соседний элемент. С другой стороны, словоформы, выбор которых никогда не бывает предопределен согласовательными связями, мы не можем рассматривать в ка­ честве вариантов. Итак, априори известно, что правила категориальной соче­ таемости регламентируют выбор между различными формаль­ 1 9 Мы понимаем здесь данный термин широко, как всякое корректиро­ вание формы одного элемента относительно какого-то другого элемента (а не только собственно согласование). 76 ными классами, а правила сегментной сочетаемости — выбор вариантов в пределах одного формального класса. Но так как нами не определено само понятие формального класса, реали­ зация изложенного принципа позиционной обусловленности сталкивается со значительными трудностями. Фиксируя факт регулярной позиционной обусловленности, мы оказываемся не в состоянии определить, о какой обусловленности — сегмент­ ной или категориальной идет речь, а значит, не можем по­ строить сегментную парадигму. Например, пара типа быст­ рый — быстро является позиционно обусловленной в одной позиции: в сочетании с существительным требуется первый сег­ мент, в сочетании с глаголом — второй. Эта обусловленность является регулярной, так как не связана с правилами лексиче­ ской сочетаемости (любая аналогичная пара обнаруживает такую же сочетаемость с любым существительным и любым глаголом). Чтобы показать, что в этом случае речь идет о пра­ вилах категориальной, а не сегментной сочетаемости (то есть формы быстрый — быстро не являются членами одной сегмент­ ной парадигмы), мы должны апеллировать к понятиям «суще­ ствительное» и «глагол», то есть показать, что их выбор обуслов­ лен сочетаемостью с разными формальными классами, а не с разными вариантами одной лексемы. Точно так же, с другой стороны, чтобы определить, являются ли некоторые словоформы вариантами, мы должны уже решить этот вопрос относительно сочетающихся с ними элементов. Данное затруднение, однако, может быть преодолено бла­ годаря существующей иерархии элементов в тексте. Мы знаем, что одни элементы выступают как подчиненные другим, что всякое предложение имеет ядро и распространение этого ядра. Поэтому не всякие соседние (или вообще связанные между со­ бой) элементы могут выступать в качестве определителей па­ радигмы (диагностических элементов) по отношению друг к другу. Роль диагностического выполняет только господствую­ щий элемент по отношению к подчиненному, но не обратно. В результате оказывается возможным определить парадигму всех зависимых элементов (в синтаксической структуре предло­ жения) — но лишь при условии, что нам известны парадигмы господствующих элементов. А это значит, что парадигмы эле­ ментов, входящих в состав ядерной структуры, не могут быть определены таким образом, так как для них не оказывается диагностических позиций 2 0. В этом случае возможно определение парадигмы элементов, соединяющихся в составе ядерной структуры, на основании 2 0 Речь идет, разумеется, о таких случаях, когда позиционная зависи­ мость для некоторых элементов обнаруживается только тогда, когда они находятся в составе ядерной структуры. 77 взаимной зависимости. Когда такая взаимная зависимость су­ ществует, мы одновременно относительно обоих элементов должны решить, считаем ли мы ограничения на их сочетаемость между собой согласовательной связью, или нет (и соответ­ ственно, считаем ли мы два ряда словоформ, образующих раз­ ные варианты данной структуры, парадигмами). Такую взаимную связь разумно также считать согласова­ тельной (поскольку налицо характерная для последней коорди­ нация выбора словоформ). Следовательно, оба ряда словоформ при взаимной связи можно также квалифицировать как пара­ дигмы 2 1. Мы определили понятие позиционной обусловленности. Те­ перь, однако, необходимо остановиться также на другом прин­ ципе, конституирующем сегментную парадигму — принципе регулярности. Сказать, что позиционная обусловленность может быть признана регулярной в том случае, если она может быть представлена в терминах формальных классов, нельзя, посколь­ ку у нас остается неопределенным последнее понятие — и не может быть определено, так как одним из признаков формаль­ ного класса является структура его парадигмы, а следователь­ но, прибегать к понятию формального класса для построения парадигмы значит оказаться перед логическим кругом. Чтобы избежать этого, необходимо задать понятия классов слов таким образом, чтобы они не зависели от морфологических показателей (структуры парадигмы). Для этого введем еще одно понятие — функциональный класс слов. Функциональным классом будем считать множество слов, занимающих опреде­ ленную функциональную позицию в структуре предложения. При этом набор таких позиций задается. Основные функцио­ нальные позиции в структуре предложения представлены в син­ таксисе Л. Теньера 2 2. Это — глагольный центр предложения (предикат), «актанты» — аргументы предиката, атрибуты ак­ тантов и глагольные атрибуты. К этому можно прибавить еще пятый класс — атрибуты «второй степени», относящиеся к клас­ су 3 2 3. Соответственно каждой позиции выделяем функцио­ нальные классы слов: вербальный, субстантивный, адъективный, адвербиальный и приадъективный 2 4. Отличие функциональных классов от формальных состоит в том, что они абстрагированы от морфологических признаков (структура парадигмы) и от 2 1 Мы не рассматриваем здесь более подробно вопрос об условиях взаим­ ной связи, поскольку данный вопрос уже обсуждался в цитированной выше статье. 2 2 L . T e s n i e r e , E l e m e n t s d e s y n t a x e s t r u c t u r a l e , P a r i s , 1 9 5 9 . 2 3 Схема пяти классов используется в аппликативной модели. См. С. К. Шаумян, Структурная лингвистика, М., «Наука», 1965. 2 4 Слова последнего класса, пользуясь термином Ч. Фриза, можно было бы назвать «интенсификаторами». 78 правил сочетаемости: в пределах одного функционального клас­ са 'Могут оказаться группы слов, имеющих разную парадигму и обладающих неодинаковыми дистрибутивными свойствами (например, местоименные существительные и собственно суще­ ствительные, глагол и связка и т. д.). Таким образом, традиционное понятие «часть речи» оказы­ вается расщеплено на два разных понятия — функциональный и формальный класс, причем первое является более широким, чем второе. Это расщепление еще понадобится нам, как увидим, при определении формальных классов. Пока же введение по­ нятия функционального класса слов позволяет определить регу­ лярность позиционной зависимости. А именно, позиционная обусловленность выбора двух словоформ может быть признана регулярной, если позиция, в которой она имеет место, может быть представлена в терминах функциональных классов. Прав­ да, поскольку определение функционального класса не связано с определенной структурой парадигмы и определенной сочетае­ мостью, может случиться так, что некоторые слова того класса, который выступит в качестве диагностирующего, не обладают необходимым набором вариантов, который проявил бы пози­ ционную обусловленность диагностируемых элементов. Напри­ мер, словоформы высокий — высокая обнаруживают позицион­ ную зависимость от словоформ он — она. Предположим, нам уже каким-либо образом стало известно, что последняя пара — варианты, и что речь, следовательно, идет о правилах сегмент­ ной сочетаемости. Однако далеко не все слова данного (суб­ стантивного) класса обладают вариантами такого типа, прояв­ ляющими обусловленность выбора словоформ высокий — вы­ сокая правилами сегментной сочетаемости: например, у суще­ ствительных уже нет таких вариантов. Поэтому приходится говорить о регулярности правил в пределах функционального класса, имея в виду все слова данного класса, парадигма кото­ рых позволяет выявить соответствующие правила. Точно так же не все единицы диагностирующего класса могут оказаться способными сочетаться с диагностируемыми элементами. По­ этому оказывается необходимым ограничиваться лишь всеми теми словами диагностирующего класса, которые (или некото­ рые варианты которых) способны образовать с диагностируе­ мыми элементами правильные сочетания. Резюмируем все сказанное. Приведенные рассуждения пона­ добились нам для того, чтобы разработать процедуру опреде­ ления грамматических вариантов лексемы, которая была бы универсальной' (а не предназначенной специально для одного какого-либо случая) и в то же время не апеллировала бы к по­ нятиям, формальное определение которых возможно только после построения парадигм (например, к понятию категории или части речи). В этой связи обнаружилось, что сама по себе 79 ни регулярность отношений, ни позиционная зависимость не помогают решить поставленную задачу, поскольку остается не­ ясным, какие именно отношения можно считать регулярными (прямое количественное определение здесь оказывается непри­ емлемым) и какие именно случаи позиционной зависимости диагностируют принадлежность к парадигме Поэтому оказа­ лось необходимым специфицировать данные понятия, ввести ряд дополнительных уточняющих правил. В частности, регуляр­ ность оказалась определена с помощью понятия функциональ­ ного класса, правила сегментной сочетаемости (диагностирую­ щие принадлежность к парадигме) были сформулированы исходя из иерархии структуры предложения таким образом, что знание о вариативном характере господствующих элементов позволяет определить вариативность зависимых элементов, вариативность же элементов, образующих экзоцентрическое сочетание, опреде­ ляется на основании взаимной зависимости 2 5. В результате пра­ вила определения сегментной парадигмы для словоформ рус­ ского языка могут быть сформулированы следующим образом. Две словоформы могут считаться принадлежащими к одной парадигме, если оказываются выполненными все следующие условия: 1) имеется хотя бы один случай, когда их выбор обусловлен позиционно; 2) этот случай связан с правилами (Сегментной сочетаемости, то есть а) в эндоцентрических конструкциях в роли диагности­ рующих элементов выступают словоформы, которые в данном соединении являются господствующими и вариативность кото­ рых (принадлежность к одной парадигме) уже установлена предварительно; б) в экзоцентрических конструкциях, если су­ ществует взаимная зависимость между словоформами А] и В), А2 и В 2, причем позиционная обусловленность ни одной из пар А] и А2 или Bi и В 2 не может быть показана в других каких- либо позициях; 3) обнаруженная позиционная обусловленность является регулярной в рамках функционального класса, то есть если сло­ воформы А[ и А2 обнаруживают зависимость от словоформ Bi и В 2 (соответственно), то эта зависимость должна сохраняться при замене диагностических словоформ (В! — В 2) любыми эле­ ментами того же функционального класса, некоторые члены 2 5 При этом остается одна трудность, связанная с тем, что если в языке находятся некоторые словоформы, всегда выступающие только в роли струк­ турного центра, и никогда не оказывающиеся в роли зависимого слова или члена эндоцентрического сочетания, то определить границы парадигмы для таких словоформ в рамках разработанной здесь процедуры окажется невоз­ можным. Однако в русском языке данный случай не встречается, в связи с чем указанный недостаток процедуры не помешает нам произвести система­ тическое описание. 80 парадигмы которых способны образовать с диагностируемыми словоформами формально правильные сочетания; 4) смысловое соотношение рассматриваемых словоформ не является уникальным, то есть должна иметься еще хотя бы одна пара словоформ с тождественными смысловыми противо­ поставлениями. Последнее условие вводится для того, чтобы отличить пози­ ционную обусловленность, например, пары большой — большая от пары большой — веселая (обе эти пары удовлетворяют пер­ вым трем условиям), представив в качестве членов парадигмы только первую пару. Материальное подобие (или, тем более, регулярность соотношений материальных оболочек) в данном случае не могло быть критерием из-за наличия супплетивов. Парадигму образует такая совокупность словоформ, для которой, если графически изобразить отношения между каждой парой позиционных вариантов соединительной линией, можно построить график, не дающий разрывов. В заключение остается оговорить еще один случай — так называемую аналитическую форму. При определении данного явления предлагались, в принципе, те же критерии и встреча­ лись те же трудности, что и при определении понятия формы слова в целом 2 6. Представляется бесспорным, что аналитиче­ ская форма должна противопоставляться в качестве граммати­ ческого варианта некоторой (хотя бы одной) неаналитической форме. Это положение в свое время высказал А. И. С мирниц- кий 2 7. Наиболее отчетливо оно быле сформулировано Н. Д. Ару­ тюновой: «Аналитическими формами слова следует признать лишь те сочетания, которые входят в единую систему грамма­ тических противопоставлений с морфологическими формами слова. .. Необходимым условием выделения аналитических форм слова служит присутствие в языке противопоставленных им в рамках данной морфологической категории собственно морфологических форм» 2 8. Однако данное бесспорное положение оказывается приме­ нимым, разумеется, только тогда, когда мы сможем опреде­ лить, что же является «грамматическим противопоставлением». Иными словами, определение аналитической формы должно базироваться на формальном построении грамматической пара­ дигмы. Поскольку мы сформулировали правила построения па­ радигмы, мы получаем возможность определить и аналитиче­ 2 6 Как нам кажется, это наглядно продемонстрировал сборник «Ана­ литические конструкции в языках различных типов», М.—Л., «Наука», 1969. 2 7 А . И . С м и р н и ц к и й , А н а л и т и ч е с к и е ф о р м ы , — В Я , 1 9 5 6 , 2 , с т р . 44—45; его же, Морфология английского языка, М., 1959, стр. 70. 2 8 Н . Д . А р у т ю н о в а , О к р и т е р и и в ы д е л е н и я а н а л и т и ч е с к и х ф о р м , В сб.: Аналитические конструкции ..., стр. 90. 6 Заказ 937 81 скую форму, ,в соответствии с изложенным ее пониманием. А именно, аналитической конструкцией можно считать такое соче­ тание .словоформ, которое находится с некоторой словоформой в отношениях, удовлетворяющих сформулированным ранее ус­ ловиям определения позиционных вариантов. Так, сочетание словоформ буду летать является в этом смысле аналитической конструкцией, так как противопоставляется отдельным слово­ формам {летаю, летал) как позиционный вариант 2 9. С другой стороны, формы типа стану летать не являются аналитически­ ми, так как они противопоставляются (в качестве позиционных вариантов) другим сочетаниям словоформ 3 0, противопоставле­ ния же их отдельным словоформам (стану летать — полетаю и т. п.) не удовлетворяют условиям определения позиционных вариантов. Точно так же нельзя признать, например, аналити­ ческими формами наклонения конструкции типа пусть работает, так как их противопоставление отдельным словоформам (рабо­ тает) не связано с правилами позиционного варьирования. Вместе с тем, в определении аналитических форм имеется еще одна деталь, на которую следует обратить внимание. Дело в том, что в принципе противопоставление, например, буду ле­ тать — летаю — летал может быть интерпретировано двояко. С одной стороны, можно сказать, что отдельные словоформы противопоставляются сочетанию (аналитической форме). Но с другой стороны, можно утверждать, что в случаях летал, летаю имеется нулевая связка быть, то есть здесь одна конструкция противопоставлена другой. Как ни искусственно кажется по­ следнее предположение, оно в принципе возможно. И, напри­ мер, в ряду было грустно — будет грустно — грустно уже серьезные сомнения вызывает выбор: считать ли первые две конструкции аналитическими формами (это будет означать, что у слов «категории состояния» имеется временная парадигма) 3 1, или рассматривать все три случая как сочетание временной парадигмы связки быть (в последнем случае — нулевого члена данной парадигмы) с неизменяемым словом (как полагает боль­ шинство исследователей). Как видим, понятия аналитического члена парадигмы и ну­ левого члена парадигмы тесно связаны между собой и являют­ 2 9 Позиционная обусловленность выбора временных форм была нами показана при построении глагольной парадигмы (см. цит. выше статью). 3 0 На это справедливо указывал А. И. Смирницкий (в статье «Аналити­ ческие формы...», стр. 45). Необходимо, однако, также учитывать, что в принципе всегда можно найти некую словоформу, противопоставленную дан­ ному сочетанию словоформ. Важно, однако, чтобы это противопоставление было грамматическим, то есть удовлетворяло определению членов пара­ дигмы. Вот почему определение аналитической формы самой по себе, без знания правил построения парадигмы, невозможно. 3 1 Данное мнение было высказано В. В. Виноградовым в книге «Рус­ ский язык. Грамматическое учение о слове», М, Учпедгиз, 1947, стр. 401. 82 ся, в сущности, двумя сторонами одного и того же — наруше­ ния обычного, нормального соотношения членов парадигмы, каковым является соотношение отдельных словоформ. Соотно­ шение словоформы с «нулем» (выступающим в качестве пози­ ционного варианта в определенных условиях)' дает .случай нуле­ вого члена парадигмы, соотношение словоформы с сочетанием словоформ — случай аналитического члена парадигмы. По­ этому, в качестве аномальных случаев, они должны составлять изолированное явление на фоне нормальных 'соотношений. Сле­ довательно, определение аналитизма или нулевого члена пара­ дигмы должно строиться с таким расчетом, чтобы регулярные соотношения составляли большинство. С этой точки зрения, решение признать конструкцию буду летать аналитической вы­ глядит, несомненно, более рациональным, чем признание форм летал, летаю сочетаниями с нулевой связкой, так как в первом случае одна аномальная форма противопоставляется двум нор­ мальным, во втором же — двум аномальным формам (нулевым членам парадигмы связки) соответствует одна нор/мальная (буду). С другой стороны, для ряда было грустно — будет грустно — грустно более целесообразным представляется вто­ рое решение, то есть представление всех членов противопостав­ ления как сочетаний связочной парадигмы (один из членов которой является нулевым) с неизменяемым словом 3 2. Смысл построенных здесь правил формального определения парадигмы заключается в том, что члены парадигмы должны иметь функциональную нагрузку (в том смысле, какой мы при­ няли для данного понятия в своей работе), то есть показывать (по крайней мере в некоторых случаях) внешние отношения соответствующих единиц (словоформ), характер их связи с дру­ гими единицами (словоформами), причем эти отношения долж­ ны носить регулярный (грамматический) характер. Конечно, этим сущность противопоставлений форм в пределах парадигмы не исчерпывается — хотя бы уж потому, что, как мы не раз подчеркивали, данная функциональная нагрузка проявляется лишь в некоторых случаях, некоторых позициях. В частности, важным является смысловое противопоставление членов пара­ дигмы. Однако данные противопоставления, как мы имели воз- 3 2 Другим критерием, позволяющим произвести выбор между определе­ нием аналитической и нулевой формы, является наличие или отсутствие у одного из членов конструкции, могущей быть описанной в качестве ана­ литической, словоизменения (в рамках этой конструкции) по той категории, аналитическое выражение которой данной конструкции приписывается. На­ пример, в рамках сочетания буду летать у обоих слов нет временного сло­ воизменения, в сочетании же будет грустно у одного из слов (будет) сохра­ няется обычное для него временное словоизменение. Поэтому с точки зре­ ния данного признака также целесообразно первую конструкцию считать аналитической, вторую же — синтаксически разложимой. 6' 83 'можность убедиться, сами по себе не способны определить гра­ ницы парадигмы, отграничить парадигматические отношения от деривационных. В то же в-ремя теперь, когда мы можем по­ строить парадигму формально, открывается возможность — на базе уже полученного парадигматического ряда — исследо­ вать и смысловые противопоставления в пределах той или иной парадигмы. В частности, регулярные (для данного типа пара­ дигмы) смысловые противопоставления позволяют сформиро­ вать систему признаков, с помощью которых каждый тип пара­ дигмы разбивается на некоторые классы (не обязательно не­ пересекающиеся). Такие разбиения и составляют сущность грамматических категорий. Подробное определение последних не входит в наши задачи. Необходимо лишь подчеркнуть, что не категории конституируют грамматическую парадигму, а, напро­ тив, лишь в рамках последней возможно выделение некоторых категориальных противопоставлений. 3 3 После того как мы получили возможность идентифициро­ вать некоторые ряды словоформ *в качестве членов сегментных парадигм, приступим ко второй части нашей задачи — построе­ нию процедуры определения формальных классов слов, то есть идентификации некоторых лексем в качестве членов катего­ риальных парадигм. Вопрос этот тесно связан с предыдущим, и неудивительно поэтому, что намеченные в литературе пути его решения во мно­ гом параллельны известным способам построения сегментных парадигм. Поскольку эти способы и их недостатки уже были рассмотрены подробно, мы остановимся теперь на них лишь вкратце. Прежде всего, нельзя признать возможным формирование частей речи на основе некоторого общего категориального зна­ чения или регулярных смысловых противопоставлений. Это не значит, что такие категориальные значения частей речи и про­ тивопоставления между ними вовсе не могут быть выделены, или что подобное описание не представляет лингвистического интереса. Напротив, можно назвать ряд работ, в которых дает­ ся очень тонкая и интересная характеристика частей речи по­ средством анализа их смысловых противопоставлений 3 4. Однако 3 3 Впрочем, можно, конечно, определять категориальные противопостав­ ления и непосредственно в процессе построения парадигмы. Поскольку в построении парадигмы в целом может быть использован целый ряд диагно­ стических позиций, каждая такая позиция может конституировать разбиение парадигмы на ряд подклассов, то есть определять категорию (такой подход реализуется, в частности, в работе: А. В. Гладкий, К определению понятий падежа и рода существительного, ВЯ, 1969, 2). 3 4 Прекрасным образцом подобного рода анализа на русском материале служит работа М. В. Панова «Русский язык» (в кн.: «Языки народов СССР», т. I. Индоевропейские языки, М., «Наука», 1966), см. также 84 ясно, что таким образом невозможно получить разбиение слов ,на грамматические классы: ведь остается неизвестным, какие именно смысловые признаки следует считать категориальными, то есть характеризующими различные части речи, — в прин­ ципе любые две, произвольно сформированные группы слов могут быть противопоставлены по какому-то признаку 3 5. Вот почему анализ смысловых противопоставлений может быть произведен только тогда, когда разработана процедура формального разбиения слов на классы, на основе результатов этого разбиения. Поэтому обычно определение частей речи по смысловым противопоставлениям либо непосредственно опи­ рается на классификацию, построен иную на основе некоторых формальных признаков 3 6, либо в неявном виде использует уже имеющееся заранее разбиение слов на части речи (как бы оно ни было построено) в качестве базы для поисков категориаль­ ных значений 3 7. Следовательно, классификация частей речи должна быть получена на основе некоторых формальных признаков. В каче­ стве последних обычно называют структуру словообразования, структуру словоизменения и дистрибутивную характеристику. Первый из этих признаков — характер словообразования — сам по себе явно не способен решить поставленную задачу. Правда, разные части речи имеют тенденцию к разграничению деривационных схем, однако о ней можно говорить именно только как о тенденции, не дающей сколько-нибудь четких граничных линий — не говоря уже о том, что целый ряд клас­ сов слов вовсе лишен деривации, а следовательно, не включа­ ется в противопоставления по данному признаку. Вот почему данный признак рассматривается обычно лишь в качестве вспомогательного. М . В . П а н о в , О ч а с т я х р е ч и в р у с с к о м я з ы к е , — Н Д В Ш Ф Н , 1 9 6 0 , 4 . Несколько иную классификацию оппозиций между частями речи (уже не связанную непосредственно с одним языком) находим у Комарека (М. К о m а г е к, К nekterym otäzkäm historickosrovnäväciho zkoumam slo- vnich druhü, «К historickosrovnävätimu studiu slovanskych jazykü», Praha, 1958). Классическим примером анализа в пределах отглагольных образова­ ний является работа Р. О. Якобсона (R. Jakobson, Zur Struktur des rus­ sischen Verbums...). 35 Заметим в этой связи, что регулярность противопоставления по како­ му-либо признаку, то есть мощность классов слов, охваченных данным про­ тивопоставлением, также не может служить здесь критерием (как и при анализе противопоставления между словоформами внутри сегментной пара­ дигмы), так как мощность различных частей речи далеко не одинакова (вплоть до случаев, когда часть речи включает лишь одну лексему, как, например, связка в русском языке). 3 6 Так поступает, в частности, М. В. Панов, вводящий, в качестве при­ знаков частей речи, кроме грамматического значения, приемы слово- и формообразования. См. М. В. Панов, Русский язык..., стр. 71. 3 7 Ср. О.П. С у н и к, Общая теория частей речи, М,—Л., «Наука», 1966. 85 Более существенным (и к тому же имеющим более непосред­ ственное отношение к функциональным свойствам частей речи) признаком является характер словоизменения, структура слово­ изменительной парадигмы. Как известно, этот признак был последовательно положен в основу грамматической классифи­ кации слов представителями Московской школы — Ф. Ф. Фор­ тунатовы»! 3 8 и его учениками 3 9. Тогда же выяснились, наряду с достоинствами этого метода, его недостатки, состоящие преж­ де всего в том, что слишком большая и притом чрезвычайно пестрая группа слов, не имеющих словоизменения, оказывается механически объединенной в один класс («бесформенные» сло­ ва), а также остается нерешенным вопрос об идентификации слов с дефектной парадигмой. Эти недостатки не позволяют считать словоизменительный критерий достаточным для опре­ деления частей речи, хотя и в более позднее время можно встре­ тить попытки построить классификацию таким образом, причем не только для языков с развитым словоизменением, но и для такого, например, языка, как английский 4 0. Наконец, дистрибутивный критерий, согласно которому при­ надлежащими к одной части речи считаются слова, взаимоза­ меняемые во всех позициях без нарушения грамматической правильности, получил большое распространение в дескриптив­ ной модели 4 1. Однако в связи с этим необходимо сказать сле­ дующее. Поскольку речь идет (по крайней мере, в ряде случаев) о словах, имеющих парадигму, то есть выступающих в виде ряда вариантов в различных позициях, определение дистрибу­ ции невозможно без знания парадигматики слов: ведь дистри­ буцией какой-либо лексемы должна быть признана сумма окру­ жений всех членов ее парадигмы. Поэтому дистрибутивный ана­ лиз тесно связан с определением парадигматики и не может быть применен изолированно, отдельно от этого последнего признака 4 2. Но если это так, то, значит, при дистрибутивном анализе встают те же проблемы, что и при определении частей 3 8 Ф . ф. Ф о р т у н а т о в , С р а в н и т е л ь н о е я з ы к о в е д е н и е , в к н . : И з б р а н ­ ные труды, т. I, Учпедгиз, М., 1966, стр. 157 и сл. 3 9 Al. Н. Петер со н, Современный русский язык, М., 1929; Д. И. Уша­ ков, Краткое введение в науку о языке, М., 1929. 4 0 Ср. В. Bloch, G. L. Trag er, Outline of linguistic analysis, Balti­ more, 1942, p. 60. Впрочем, даваемые в этой работе определения парадигм, характерных для каждой части речи, оказываются очень недифференциро­ ванными, в частности, совершенно не затрагивается вопрос о дефектных парадигмах. 4 1 Z . S . H a r r i s , S t r u c t u r a l l i n g u i s t i c s , C h i c a g o , 1 9 6 1 . 4 2 На тесную связь данных признаков указывает, в частности, Г. Гли- сон, считающий, что части речи должны выделяться по двум признакам — внутреннему по отношению к слову (его форма) и внешнему (поведение в речи). См. Н. A. G lea son, Linguistics and English Grammar, N. Y., 1965, p. 117. 86 речи непосредственно по формам словоизменения, в частности, проблема дефектной парадигмы: ведь дистрибуция слова с де­ фектной парадигмой (например, существительного pluralia tantum) заведомо отличается от дистрибуции слова с нормаль­ ной парадигмой. Кроме того, мы уже показывали ранее, что взаимозаменяе­ мость лексем во всех позициях является иллюзией, так как, не говоря уже об ограничениях, накладываемых правилами лексической сочетаемости, существуют и чисто грамматические ограничения у слов, заведомо относимых к одной части речи, связанные, например, с особенностями глагольного управления (разные глаголы управляют различными падежными формами существительных). Итак, ни один из рассмотренных критериев сам по себе не оказывается достаточным для построения грамматической классификации слов. Поэтому неудивительно, что во многих работах части речи выделяются по совокупности признаков раз­ личных порядков: смысловых, морфологических (словоизмене­ ние), деривационных, синтаксических 4 3. Однако само по себе объединение различных признаков не позволяет решить задачу, так как признаки различных порядков, разумеется, дают пере­ секающиеся классы, которые сводятся в единую классифика­ цию лишь с известной натяжкой. Кроме того, число признаков и их характер остаются неопределенными, что придает полу­ чаемой классификации произвольный характер. По существу, признаки подбираются (и образуемые затем пересекающиеся классы сводятся вместе) таким образом, чтобы получить раз­ биение, в принципе соответствующее традиционным представ­ лениям 4 4. Поэтому необходима не просто комбинация некоторых раз­ личных признаков, а комбинация органическая, позволяющая построить единую классификацию, а не получить произвольный набор пересекающихся классов. Необходимо также, чтобы эти 4 3 В русской грамматической традиции такой множественный подход к определению части речи был реализован в известной статье Л. В. Щербы «О частях речи в русском языке» (в кн.: Л. В. Щерба, Избранные работы по русскому языку, М, Учпедгиз, 1957) и затем разработан В. В. Виногра­ довым в книге «Русский язык. Грамматическое учение о слове» (М., Учпед­ гиз, 1947). 4 4 Это не означает, что такие классификации не могут принести никаких новых сведений. В частности, при таком подходе легче обнаруживаются груп­ пы слов, которым не нашлось места в традиционной классификации, что приводит к выделению новых классов (ср. вопрос о «категории состояния» в указанных работах Л. В. Щербы и В. В. Виноградова). Однако необязатель­ ность набора конституирующих признаков и приблизительность сведения раз­ ных в сущности классификаций в единую систему делают границы получае­ мых классов весьма расплывчатыми, если только они не подкрепляются существующей грамматической традицией (о чем свидетельствует, в частно­ сти, опыт определения «категории состояния» как части речи). 87 признаки задавались не произвольно, а были связаны с общими принципами исследования. Прежде чем приступить к определению правил классифи­ кации слов, необходимо вернуться к одному положению, выска­ занному ранее. Мы имеем в виду тезис о необходимости рас­ щепления традиционного понятия «часть речи» на два понятия разных уровней, с точки зрения степени генерализации, кото­ рые мы назвали функциональными и формальными классами слов. Функциональные классы определяются на основании по­ зиции, занимаемой в структуре предложения. При этом нас не. интересует возможность и способ сочетаемости тех или иных конкретных групп слов между собой, мы определяем только сочетаемость стандартных позиций в структуре предложения, предполагая, что любой член одного функционального класса способен сочетаться по крайней мере с некоторыми членами смежного с ним класса. Отвлекаемся мы и от форм слов (строе­ ния их парадигм), так что в один функциональный класс могут попасть слова с различной структурой парадигмы. Таким обра­ зом, мы полностью отвлекаемся от формальной характеристи­ ки слов, определяя лишь их место в структуре предложения относительно других слов, то есть их функцию, так сказать, в чистом виде, почему мы и назвали данные классы функциональ­ ными. Правда, здесь существует одно затруднение, связанное с тем, что одна и та же лексема (и даже одна и та же словофор­ ма) в принципе может выступать в разных функциональных по­ зициях. Однако это затруднение может быть преодолено, если учесть, что у каждой единицы есть одна прямая функция, все же остальные представляют собой результат «трансляций» 4 5. В нашу задачу не входит более подробное определение функциональных позиций в структуре предложения и признаков прямого употребления слова (в отличие от «трансляции»), по­ скольку необходимыми для нашей модели являются формаль­ ные классы слов. Заметим лишь, что как бы ни строилось опре­ деление функциональных классов, выделение этого понятия и противопоставление его понятию формального класса представ­ ляется нам полезным. Такое противопоставление позволяет из­ бавиться от той дилеммы, которая постоянно встает перед любой классификацией частей речи и сущность которой связана с определением степени генерализации полученных понятий. С одной стороны, широкие обобщения (например, сведение всех субстантивных или всех адъективных слов в один класс) позво­ ляют наилучшим образом показать категориальные противопо­ ставления получаемых классов, но в то же время это приводит 4 5 L . T e s n i e r e , E l e m e n t s d e s y n t a x e s t r u c t u r a l e , P a r i s , 1 9 5 9 , с т р . 7 3 . 88 к значительной пестроте последних с точки зрения формальных признаков. С другой стороны, более детальное разбиение, вы­ деление в качестве частей речи более специфических «суб­ классов» (например, обособление местоименных существитель­ ных и прилагательных, количественных и порядковых числитель­ ных, причастий, деепричастий и т. д.) позволяет лучше учесть формальные свойства слов, но зато делает противопоставление их категориальных значений менее содержательным. Еще хуже обстоит дело в том (как раз наиболее часто встречающемся) случае, когда оба эти принципа не выдер­ живаются последовательно и классификация строится на основе компромисса между ними. В этом случае мы вообще получаем разнопорядковые классы. Гораздо более удобным представляется построение двух разных классификаций. Одна из них будет апеллировать непо­ средственно к функции слова — его типовому месту в струк­ туре предложения. Эта классификация, имеющая максимально обобщенный характер, должна строиться как общая универ­ сальная модель, реализуемая во всех языках (или по крайней мере в определенном типологическом классе языков). Поскольку речь идет о стандартных функциях, в рамках данной классифи­ кации наиболее отчетливо проявляются противопоставления категориальных значений, которые могут быть представлены в виде постоянного, стандартного (поскольку речь идет об уни­ версальной классификации, действующей для любого языкового материала) набора дифференциальных признаков. В то же вре­ мя формальные свойства слов здесь не учитываются, поскольку они различаются как в разных языках, так и для разных групп в пределах одного класса в одном языке. Различное строение парадигмы и различные правила сочетаемости субстантивов, например, в русском и английском языке не мешают идентифи- фицировать их в качестве представителей одного и того же функционального класса, одной и той же «клетки» модели, и ха­ рактеризовать, в рамках данной модели, с точки зрения одного и того же набора дифференциальных признаков, в их противо­ поставлениях с другими функциональными классами. В то же время наряду с этим должна существовать другая модель — модель формальных классов, в которой в первую очередь учитывались бы формальные свойства слов, с помощью которых они выполняют свои функции в предложении — их парадигма и правила их сочетаемости с другими словами. Такая классификация, конечно, будет более детализированной уже хо­ тя бы потому, что она не может быть универсальной, а, напро­ тив, должна отражать специфику структуры каждого языка. Универсальной может быть только процедура выделения фор­ мальных классов, но набор получаемых классов и границы меж­ ду ними в каждом языке будут иные. Кроме того, и сами полу­ 89 чаемые формальные классы в принципе будут, как правило, уже функциональных и будут представлять собой спецификацию последних 4 6. Формальные классы показывают, по сути дела, те различные способы, различные формальные варианты, с помо­ щью которых реализуется в языке тот или иной функциональ­ ный тип. Соответственно и противопоставляться между собой формальные классы будут преимущественно по своим структур­ ным, грамматическим признакам, противопоставление же кате­ гориальных значений наиболее ярко выступает на уровне функ­ циональных классов и у формальных классов проявляется лишь постольку, поскольку в них реализуются некоторые функцио­ нальные типы. Введение двух ступеней классификации позволяет преодо­ леть противоречие между универсальностью функциональных оппозиций и специфичностью структурных характеристик каж­ дого языка. На основе данного принципа оказывается возмож­ ным более строгое построение процедуры определения формаль­ ных классов. Итак, мы пришли к выводу, что формальные классы долж­ ны отражать некоторые структурные особенности слов. В то же время, поскольку формальные классы рассматриваются в каче­ стве разновидностей |более широких функциональных классов, конституирующие их формальные признаки должны иметь отно­ шение к функционированию слов, то есть показывать способы, с помощью которых реализуется данный функциональный тип. Поскольку последний отражает отношение к другим типам в структуре предложения, признаки, лежащие в основе выделе­ ния формальных классов, должны быть связаны со способами, при помощи которых осуществляется соотнесение слов одного класса со словами других классов в структуре предложения. Иначе говоря, контитуирующим признаком для формаль­ ного класса являются определенные правила сочетаемости, а поскольку последние неразрывно связаны с формами словоиз­ менения, то также структура парадигмы. Мы уже видели, одна­ ко, что применение данных критериев связано с известными трудностями. Попытаемся теперь уточнить данные критерии. Во-первых, необходимо подчеркнуть, что, говоря о сочетае­ мости слов как определителе их принадлежности к определен­ ному формальному классу, мы имеем в виду не сегментную, а категориальную сочетаемость, то есть не сочетаемость опреде­ ленной словоформы с определенной словоформой, а лексемы 4 f i Возможны, впрочем, единичные случаи пересечения формальных и функциональных классов. Для русского языка таким случаем является, види­ мо, инфинитив, совмещающий в себе свойства субстантивного и вербального класса. Но эти случаи не могут иметь систематический характер, так как в конечном счете формальные свойства слов и их основная функция в предло­ жении связаны между собой. 90 с лексемой. Следовательно, если хотя бы некоторые словофор­ мы одной лексемы сочетаются с некоторыми словоформами другой лексемы, мы считаем, что данные лексемы обладают категориальной сочетаемостью. Данное уточнение необходимо для того, чтобы объяснить такие явления, как, например, соче­ таемость слов кто и что. Они соединяются с различными гла­ гольными словоформами: кто — с формой мужского рода, что — с формой среднего рода. Но так как обе эти формы при­ надлежат к одной глагольной лексеме (что может быть показа­ но формально), можно считать, что категориальная сочетаемость слов кто и что .одинакова. То же относится к сочетанию глагола с косвенными падежами существительного; разные глаголы со­ четаются с разными падежами существительного, но категори­ альная сочетаемость признается здесь одинаковой. Во-вторых, при определении парадигм мы исходили из того, что выбор того или иного варианта лексемы обусловлен (в не­ которых случаях) согласовательными связями. Естественно, требования, связанные с согласовательными отношениями, всегда исходят от главного слова к зависимому (или направле­ ны взаимно — при двусторонней зависимости). Поэтому диаг­ ностической позицией при определении парадигмы мы считали только позицию при главном слове (или при слове, находящем­ ся в отношении взаимной зависимости). Теперь мы определяем формальный класс как некоторый функциональный тип — опре­ деленный тип поведения в тексте. В связи с этим для определе­ ния некоторого формального класса оказываются релевантными его внешние отношения, то есть все связи слов этого класса с другими словами. Поэтому в роли определителей формального класса выступает не только позиция при господствующем сло­ ве, но и сочетаемость с зависимыми элементами; для опреде­ ления формального класса важно не только то, к каким словам он может относиться, но и то, какими словами он способен управлять. Таким образом, одно из важных ограничений диаг­ ностической позиции, введенных при определении парадигмы, в данном случае снимается. Далее, необходимо заметить, что говоря о категориальной сочетаемости, мы имеем в виду только способность некоторых лексем образовывать формально правильные сочетания. Данная оговорка необходима для того, чтобы снять ограничения, накла­ дываемые на дистрибутивную характеристику лексем правила­ ми лексической сочетаемости. Наконец, в основу выделения формальных классов должно быть положено также следующее правило: если между двумя лексемами А и В существует такое отношение, что во всех позициях, занимаемых вариантами одной лексемы, возможна их замена по крайней мере одним из вариантов другой лексе­ 91 мы, данные лексемы принадлежат к одному формальному классу. Смысл данного правила заключается в следующем. Наи­ более очевидным и бесспорным показателем однофункциональ- ности является, безусловно, полная взаимная заменяемость лексемы, то есть возможность во всех позициях подстановки как А вместо В, так и, обратно, В вместо А. Однако требование взаимной заменяемости в качестве условия принадлежности к одному формальному классу было бы слишком сильным. В част­ ности, при этом оказались бы неправомерно обособлены мно­ гие случаи так называемых дефектных парадигм: например, слова pluralia tantum оказались бы отделены от других суще­ ствительных, поскольку они не могут заменить формы единст­ венного числа последних. Сформулированное же выше правило выдвигает менее сильное ограничение, согласно которому к од­ ному классу причисляется пара лексем, если хотя бы одна из них способна всегда заменять другую, то есть не только в слу­ чае тождества дистрибуции, но и в случае, когда дистрибуция одной лексемы составляет часть позиционных возможностей другой (то есть дистрибутивные возможности двух лексем ха­ рактеризуются отношением включения) Действительно, в этом случае мы не можем рассматривать включаемый элемент как представитель особого класса, поскольку во всех случаях своего появления в тексте он может быть заменен включающим эле­ ментом. Речь может, следовательно, идти лишь о «слабом» подтипе внутри основного типа, поскольку его появление в тек­ сте связано с некоторыми дополнительными условиями сверх общих условий, обязательных для всего класса в целом. Таким образом, в пределах одного формального класса могут быть объединены элементы, обладающие разным объе­ мом парадигмы. Это обстоятельство, в свою очередь, ставит нас перед задачей установления структуры парадигмы уже не от­ дельных лексем, а формального класса лексем в целом. В пара­ дигмах отдельных лексем те или иные противопоставления вариантов могут быть нейтрализованы (вследствие омонимии представляющих эти варианты словоформ) или даже могут совсем отсутствовать (вследствие дефектности парадигмы). В то же время и в парадигме формального класса, естественно, должны быть учтены все противопоставления вариантов, свой­ ственные членам этого класса. Поэтому последняя может быть построена лишь на основе сопоставления парадигм отдельных лексем и выявления таким образом всех противопоставлений, встречающихся между элементами внутри данных частных пара­ дигм. Итак, правило построения категориальной парадигмы (фор­ мального класса лексем) может быть полностью сформулиро­ вано следующим образом. 92 Две лексемы считаются принадлежащими к одному фор­ мальному классу, если во всех позициях, определяемых с точки зрения категориальной сочетаемости, которые занимают вари­ анты одной лексемы, возможна их замена по крайней мере одним из вариантов другой лексемы без нарушения формаль­ ной правильности. С другой стороны, если дистрибутивные возможности лексем (с точки зрения категориальной сочетаемости) образуют пере­ сечение 4 7, данные лексемы относятся к разным формальным классам. Таким в целом представляется круг проблем, связанных с построением морфологического описания слов. В заключение следует еще раз подчеркнуть, что разработанные здесь прави­ ла отнюдь не носят императивного характера и намечают лишь один из возможных путей решения трудных проблем, встаю­ щих при разработке грамматического учения о слове. Поступила в редакцию в январе 1972 г. 4 7 Мы уже говорили о том, что все полнозначные слова русского языка имеют по крайней мере одну общую позицию (между паузами), так что говорить об отношении исключения при определении их дистрибутивных возможностей не имеет смысла. 93 К ВОПРОСУ О СЕГМЕНТАЦИИ СВЯЗНОГО ТЕКСТА НА «СВЕРХФРАЗОВЫЕ ЕДИНСТВА» Б. А. Маслов 1. В работе предпринята попытка проанализировать строе­ ние текста с точки зрения уровня «сверхфразовых единств». Здесь исследуются идентичные тексты на двух различных (хо­ тя и родственных) языках. Текст на сербохорватском языке переведен на русский язык и два текста рассматриваются параллельно. Это позволяет показать различия в построении текстов не как различие композиции содержания, а как резуль­ тат действия особых структурных данных — грамматики «сверх­ фразовых единств». Выяснению общих черт этой грамматики и посвящена данная работа. В работе приведена формальная классификация типов свя­ зи между предложениями, показаны способы перехода от одной системы правил к другой (перевод на уровне «сверхфразовых единств»). Предпринята попытка построить общую модель взаимодействия между предложениями в тексте, которая может быть алгоритмизована в виде правил порождения текста, кото­ рые надстраиваются над правилами порождения отдельных предложений. Анализ на сверхфразовом уровне может иметь большое, принципиальное значение для решения многих актуальных проб­ лем современного языкознания, в т. ч. и для решения таких важных проблем прикладного характера, как машинный пере­ вод и автоматическая компрессия текстов (автоматическое ре­ ферирование, индексирование, аннотирование). Анализ на сверх­ фразовом уровне имеет, безусловно, значение и для более близ­ ких целей, например для изучения языков и для «ручного» перевода. Сверхфразовый анализ может быть использован и при сопоставительном анализе индивидуальных или функциональ­ ных стилей. Описанную ниже методику можно усовершенство­ вать с помощью привлечения методов статистического анализа или некоторых других известных методов проверки статисти­ ческих гипотез. Таким образом, стало бы возможным сравнение 94 •систем (текстов) целиком и измерение их относительной бли­ зости или отдаленности друг от друга. Это позволило бы по-но­ вому подойти к проблеме классификации и группировки разных текстов. Однако проблемы такого квантитативного подхода в работе не рассматриваются '. 2. Системные отношения предполагают единство парадиг­ матических и синтагматических отношений. Описание системных отношений на любом уровне должно учитывать оба эти аспек­ та. Парадигма некоторой единицы любого языкового уровня представляет собой набор вариантов данной единицы; из них каждый раз осуществляется выбор того или иного варианта в зависимости от требований позиции, т. е. парадигма представ­ ляет собой объединение ряда форм, из которых осуществля­ ется выбор. Поэтому построение парадигмы какой-либо едини­ цы предполагает наличие сведений о ее синтагматике, о распре­ делении в тексте. В нарушение данного общего принципа описание синтакси­ ческих структур обычно ограничивается описанием их состава. Предложение рассматривается как совокупность единиц более низкого уровня, а именно слов. В этом-то и состоит «морфоло­ ги зм» синтаксиса. Поэтому и определение предложения опи­ рается на экстра лингвистические факторы (ср. отнесенность к действительности, соответствие логическому суждению, наличие акта коммуникации и т. п.). Всякая связь предполагает ограничения в грамматическом оформлении связываемых элементов. В тексте имеются ограни­ чения на сочетаемость. Предложения в тексте не просто сопо- ложены, в тексте господствует регламентация связей между предложениями. Грамматическое оформление элементов струк­ туры предложения определяется позиционно. Говорящий стал­ кивается с проблемой выбора (ср. 5 ступеней актуализации у Ф. Данеша 2). Иногда выбор обусловлен автоматически струк­ турными связями. Некоторые категории, по которым оформля­ ются активные элементы предложения, оказываются «свобод­ ными» (допускающими возможность выбора), другие являются «связанными». 3 Слово не является единицей высшего языкового уровня; син­ таксис является особым языковым уровнем, единицей которого 1 Ср. S. Y. W. Su и К. Е. Harper, Доклад на международной конференции по прикладной лингвистике, 1969 г., — «Информатика», 1970, 3, стр. 102. 2 Ф . Д а н е ш , О п ы т и н т е р п р е т а ц и и с и н т а к с и ч е с к о й о м о н и м и и , — В Я , 1964, 5. 3 Об этом см. подробнее в статье: Б. М. Распаров, О генеративном принципе описания синтаксических структур, «Ученые записки Тартуского госуниверситета», вып. 219, Труды по русской и славянской филологии, XII, серия лингвистическая, Тарту, 1968, стр. 55—87. 95 является предложение. В связи с этим предложения можно рас­ сматривать не с точки зрения их состава, а как целостные еди­ ницы, функционирующие в тексте и обладающие различными возможностями сочетаемости в тексте. «Грамматика предложе­ ний» должна включать парадигматику и синтагматику (описа­ ние структур, образующихся из сочетания в тесксте различных типов предложений). В синтаксисе должен соблюдаться общий для всех языко­ вых уровней принцип, а именно: для исследования какого-либо явления необходимо выйти за пределы этого явления. В этом отношении языковые уровни изоморфны, точнее изомофным должно быть описание языковых уровней. 3. Если бы тексты не были организованы в какие-то смыс­ ловые или грамматические единства, то мы могли бы назвать текстом любое сочетание разноструктурных и разносмысловых грамматически правильных предложений. К каждому предло­ жению в таком тексте необходимо было бы примысливать си­ туацию, объем информации которой был бы равен объему информации в существующих в письменной форме языка абза­ цах. Только в этом случае такие тексты выполняли бы свою коммуникативную функцию. В этом случае и говорящий, и слу­ шающий должны быть связаны для взаимопонимания одина­ ковыми правилами примысливания ситуаций и развертывания того, что было реализовано в речи, иначе говоря, все владею­ щие данным языком предстали бы перед нами как механизмы, настроенные на одну программу, что невозможно представить для человеческого коллектива. Даже в обычной речи, по утверж­ дению Гумбольдта, всякий из нас, слушающий чужую речь и понимающий ее, по-своему апперцепирует слова и значе­ ния, а смысл речи будет всякий раз для каждого субъективным, т. к. процесс мысли, пробуждаемый в нас чужой речью, никогда вполне не совпадает с теми процессами, которые происходят у говорящего 4. По предположению Жинкина, существует от­ дельный механизм порождения речи и механизм дешифровки, причем мы дешифруем текст, начиная с уровня «сверхфразовых единств». На всех лингвистических уровнях мы осуществляем выбор. Так, первоговорящий всегда задает ту область, в пределах ко­ торой будет идти беседа. Если бы это было не так, тогда ком­ муникация была бы в принципе невозможна, или была бы воз­ можна только такая коммуникация, которая является довольно распространенной в современном художественном творчестве, когда отвечающий думает в пределах области, заданной пер- воговорящим, а манифестируются его мысли в цепочках мор­ 4 Цит. по кн.: Л. С. Выготский, Психология искусства, М, «Искус­ ство», 1968. 96 фем, совершенно неадекватных его мыслям. Отвечающий при этом прячет свою мысль в неадекватную манифестацию. Осо­ бенно хорошо операция выбора прослеживается на уровне грам­ матических форм (морфологических и синтаксических) и в та­ кой неформализованной области как предмет разговора (семан­ тика). Согласно последним психолингвистическим исследованиям (А. А. Леонтьев) существует не только механизм речеобразо- вания, но и отдельный механизм речевосприятия. В условиях диалогической речи после первых реплик механизм восприятия речи (механизм декодирования) уже настраивается на какую- то область беседы (предмет беседы) и если первоговорящий выходит из этой первоначально заданной области, то это часто приводит к непониманию (ср. трудность восприятия образной речи, загадки, трудность восприятия особо насыщенной обра­ зами поэзии). На фонетическом уровне воспринимающий также ожидает после какого-то звука услышать определенные звуки (их возможный набор ограничен), т. е. воспринимающий как бы заранее настроен на восприятие наиболее вероятностных эле­ ментов, ожидает их. В этом смысле он является безошибочным интуитивным знатоком ряда очередности элементов по их ве­ роятностным характеристикам. В тех случаях, когда интуиция воспринимающего, оказывается ошибочной, его воспринимаю­ щий механизм возбуждается более обычного, выводится из рав­ новесия, напрягается, это возбуждение иррадиирует, что явля­ ется дополнительным положительным стимулом для возмож­ ностей восприятия, увеличивает эти возможности, т. к. неожи­ данное содержит больше информации. В случае продолжитель­ ных и постоянных ошибок предполагающего по своей природе воспринимающего механизма иррадиация приводит к запре­ дельному торможению, ошибки перестают быть стимулятором возможностей восприятия. При соблюдении меры образности такого не происходит. 4. Парадигма — набор форм единицы какого-либо лингви­ стического уровня, отличающихся хотя бы по одному граммати­ ческому значению. Количество грамматических значений, по ко­ торым различается какая-либо форма парадигмы от исходной формы, можно назвать порядком отклонения (от исходной формы парадигмы). В связной речи возможно употребление не всех членов парадигмы какой-либо единицы в силу ограничений, накладываемых позицией данной единицы. Чаще всего невоз­ можны те члены парадигмы, которые имеют большой порядок отклонения (если это обычное повествование). Такая невозмож­ ность употребления данных форм парадигмы объясняется стремлением языка защититься от «помех» для коммуникации, т. к. в случае отсутствия такой особенности языка мы вынужде­ ны были бы разрывать текст, давая вставные пояснения, объяс- 7 Заказ 937 97 няющие употребление парадигматической формы, сильно откло­ няющейся грамматически от доминирующего способа описания, конституируемого, в основном, формами глагольного вида, вре­ мени, наклонения; это противоречит функции языка, как эко­ номного средства коммуникации. Итак, «сокращение» парадигмы в условиях контекста объяс­ няется грамматической регламентацией и некоторыми зада­ чами коммуникации (необходимость помехозащищенности и экономности языка как средства коммуникации). В этой связи интересно было бы проследить при анализе текстов за тем, какие члены парадигмы предложения (с каким порядком от­ клонения) «выбиваются» контекстом и как это «выбивание» распределяется линейно. Таким образом, если текст состоит из разноструктурных и разносмысловых предложений, то примысливание ситуации к каждому предложению релевантно.' Это противоречит функции языка, как средства для быстрого взаимопонимания и обще­ ния. В правильных текстах такое примысливание ситуации к каждому предложению нерелевантно. В художественных тек­ стах необходимость примысливания ситуации является уже не языковым, а чисто художественным феноменом, т. е. величиной второго порядка по отношению к естественному языку, эта необ­ ходимость составляет специфику словесного искусства, где каж­ дый элемент имеет вторые, непрямые значения. 5. Разноструктурные предложения могут создавать абзац, он собственно и состоит из разноструктурных предложений. В абзац входят предложения, построенные по различным струк­ турным «формулам». Разносмысловые предложения не создают абзаца, поэтому, казалось бы, первейшим условием существо­ вания абзаца является соизмеримость смысла предложений. Однако соизмеримыми в смысловом отношении они становятся лишь в контексте, именно контекст делает их таковыми, т. е. это пассивный процесс при порождении абзаца. Активным при по­ рождении абзаца является процесс выбора структуры предло­ жений, составляющих абзац, а также процесс выбора грамма­ тического оформления элементов предложения. Для доказательства существования грамматических связей между предложениями в «сверхфразовом единстве» можно прибегнуть к следующему эксперименту: расписать предложения какого-либо текста на карточки, карточки раздать билингвам, каждый из них переводит по одному предложению. Составлен­ ный из переведенных таким образом предложений текст уже не является связным. Мы проделывали такой эксперимент для тек­ стов на эстонском языке, которые переводились на русский язык. Эстонское слово 'ta' билингвы переводили то как «он», то как «она», поэтому отдельные предложения текста оказались несоотнесенными по роду. Для других языков в случае такого 98 эксперимента будет происходить неувязка по другим катего­ риям. 6. Важность сегментации текста на «сверхфразовые единст­ ва» является следствием того, что в сообщении развертывается социальная природа речи. Нахождение этой единицы подтверж­ дает существование в языке изоморфности языковых уровней. Изоморфность заключается в том, что «конститутивные единицы всех уровней образуют парадигмы* в этом отношении диффе­ ренциальный уровень (или одномерные единицы) ничем не отли­ чается от прочих «знаковых» уровней (двусторонние едини­ цы)» 5. Разработка «сверхфразовых единств» поможет адекватно передать синтаксическую доминанту писателя при переводе с одного языка на другой. Дело в том, что в тексте предложения не просто нанизываются по смыслу, это не просто соположение соизмеримых по смыслу предложений. Предложения в контек­ сте находятся в некоторых формальных отношениях между со­ бой. Взаимодействие предложений определяется набором кате­ горий, характерных для данных структурных «формул» предло­ жений. Этот набор категорий изменяется в зависимости от тре­ бований позиции. Регламентация (невозможность некоторых чле­ нов парадигмы предложений) обусловлена позиционными тре­ бованиями. Так, например, в контексте: «Автор этой книги под­ тверждает теоретически то, что в нашем веке было практиче­ ски выведено до и независимо от него в виде конечного описа­ ния интеллектуального и иррационального. О н известным обра­ зом только обобщает это окончательно завершенное расхож­ дение рационального сознания и поэтической мечты» — в пред­ ложении 2 невозможны некоторые варианты парадигмы, если данное предложение взято в контексте, а именно: повелитель­ ное и сослагательное наклонение,, множественное число, жен­ ский и средний род, 1-ое и 2-ое лицо подлежащего. Взаимодействие предложений в контексте нельзя сводить к их смысловой соотнесенности. Отношения между предложения­ ми носят как смысловой, так и формальный характер. При этом, приводимое часто в качестве критерия выделения «сверхфразовых единств» перенесение некоторых элементов лек­ сической или логической структуры из одного предложения в другое также является средством, выражающим связь между взаимодействующими предложениями. Такие отношения, как например, замена существительного местоимением в следующем предложении, также поддаются формализации, но могут быть использованы лишь как дополнительный критерий при описа­ нии взаимодействия предложений, а не как основной принцип 5 Э . А . М а к а е в , К в о п р о с у о б и з о м о р ф и з м е , — В Я , 1 9 6 1 , 5 , с т р . 5 6 . сегментации текста на «сверхфразовые единства». Этот тип свя­ зи не является универсальным, он «работает», лишь споради­ чески, т. к. стилистические требования делают его нерегуляр­ ным. Однако такой тип связи предложений должен учитывать­ ся при переводе. Эти отношения проявляются нагляднее, чем регламентированность по категориям. Возможность выделения >«сверхфраэовых единств» обеспечи­ вает наиболее эффективное обучение связной речи на иностран­ ном языке. Изучающий иностранный язык приучается опери­ ровать целыми «макросемами» или целыми (грамматическими «блоками». Наконец, рассмотрение «сверхфразовых единств» делает (Правомерным изучение предложений как целостных синтакси­ ческих единиц. Мы не можем рассматривать предложение как целостную единицу в пределах ее самой. Для проверки функ­ ционирования и сочетаемости предложений мы должны ввести их в контекст. Синтаксис же рассматривает, в основном, из че­ го состоит предложение, из каких элементов .оно построено. Такой подход равносилен рассмотрению слов, как единиц, сос­ тоящих из морфем, при этом не рассматриваются парадигмати­ ческие классы слов и сочетаемость слов в пределах единиц бо­ лее высокого языкового уровня. Описывая сочетаемость предло­ жений, мы еще не достигаем уровня «сверхфразовых единств», т. к. не выходим за его пределы. Для изучения «сверхфразовых единств» мы должны рассмотреть парадигматические классы «сверхфразовых единств» и их синтагматику. Тут же возникает проблема инвариантов «сверхфразовых единств» и типологии пограничных сигналов. 7. При сегментации текста на «сверхфразовые единства» мы используем принцип регистрации нарушения типовых ограниче­ ний парадигматики. Методика анализа текстов состоит в следующем: вначале составляются матрицы свободных связанных категорий для каждого предложения, взятого изолированно, вне контекста (т. е. устанавливается набор категорий для каждого предложе­ ния), затем определяется, какие варианты парадигмы в данном контексте невозможны в 'силу требований позиции. Там, где регламентация прекращается, находится граница «сверхфразо­ вых единств». Здесь нас интересуют синтагматические отноше­ ния между единицами в тексте. Они оказываются выраженными в самих этих единицах. Структурные отношения связаны с пара­ дигматикой соотносимых единиц.. Эти отношения являются вы­ бором в определенных случаях того или иного члена парадиг­ мы. Мы останавливаемся на одной из возможностей, которые нам потенциально предоставлены, т. е. на входе — общий смысл, а на выходе — способ выражения, или актуализация. Для выделения «сверхфразовых единств» мы должны проверить 100 поведение всех категорий (именных и глагольных) в различных структурных типах предложений, чтобы при рассмотрении кон­ текста можно было определенным типам предложений автома­ тически приписывать весь набор связанных (частично или пол­ ностью), свободных и нейтрализованных категорий. Наличие парадигмы, является свойством порождения, это способность осуществлять больший (при полной парадигме) или меньший выбор 4 (при неполной парадигме), ср. высказывание Гумбольд­ та: «Язык следует рассматривать не как застывший результат порождения, а как сам процесс порождения». При рассмотрении синтагматических отношений мы не учи­ тываем распространение предложений, т. к. их вариабельность (формальная и особенно лексическая) слишком велика. Однако в тех случаях, когда распространение является причиной регла­ ментированности по какой-либо категории (чаще всего по кате­ гории числа), мы учитываем и распространение, вводя его в ядерную структуру. Чаще же всего распространение не оказы­ вает никакого влияния на возможности сочетаемости предложе­ ний в тексте. Выделяются следующие типы структурных отношений меж­ ду предложениями: детерминация, или односторонняя зависи­ мость, координация, или взаимная зависимость (две детермина­ ции, направленные в различные .стороны), констелляция, или факультативная связь соположенных элементов. Эти типы отно­ шений заимствованы нами из глоссематической теории. Ниже, при анализе открывка текста все эти отношения будут проил­ люстрированы. Эти типы структурных отношений являются внутренним пла­ ном, планом содержания синтагматических отношений. Их ма­ нифестируют в линейной цепи (план выражения) отношения формального, дистрибутивного и нулевого управления, которые понимаются в соответствии с работой Б. М. Гаспарова «Опыт теории синтагматических связей» 6, эту методику мы переносим на более высокий уровень языковой структуры. В зависимости от расположения взаимодействующих пред­ ложений относительно друг друга мы различаем следующие типы связи: контактная, дистактная, которые могут быть и про­ грессивными, и регрессивными, а также двусторонними при ко- ординативиых отношениях. Кроме того, выделяется разрывная связь, примеры 'которой немногочисленны. В предложении есть слова, употребление которых факуль­ тативно, т. е. их форма и вообще присутствие в контексте не диктуются соседними словами, участие этих слов в структуре предложения необязательно. По аналогии с уровнем предложе­ ния внутри «сверхфразовых единств» встречаются такие пред­ 6 «Ученые записки Тартуского госуниверситета», вып. 266, 1971. 101 ложения, употребление которых не навязано соседними предло­ жениями. Такие предложения как бы выпадают из структуры «сверхфразовых единств», разрушают ее компактность, создают дополнительное паузирование. Такие предложения могут быть опущены без ущерба для смысла. Такие связи Л. Харрис и на­ зывает разрывными. Функционально такие предложения анало­ гичны модальным словам. Представляется затруднительным определить законы соче­ таемости «сверхфразовых единств». Здесь, однако, можно ис­ пользовать управление по наклонению (сильное и слабое) меж­ ду «сверхфразовыми единствами», т. к. наклонение в данном случае является наиболее «работающей» категорией. 8. В общем виде модель для интерпретации взаимодействия предложений в тексте выглядит следующим образом: ь' 1пРОГРЕС-СИВНАЯ а' / Ь" ДЕТЕРМИНАЦИЯ Нормальное [контактная — управление РЕГРЕССИВНАЯ Ь'" ДВУСТОРОННЯЯ КООРДИНАЦИЯ ДИСТРИБУТИВНОЕ а Ь" УПРАВЛЕНИЕ ["^ИСТАКГНАЯ j РЕГРЕССИВНА* Ь' ' детерминаций j ПРОГРЕССИВНАЯ НУЛЕВОБ а"' ь"" У ПРАВЛЕНИЕ j РАЪгыенля 1 ОТСУТСТВИЕ j констслл^ция СВЯ)Ц тип связи ПЛАН СОДЕГХАНИН ПЛАН ЪЪ\Р\Ж&Ш В данной модели между end нет одно-однозначных соответ­ ствий, комбинации a zb z, a'b", a / zb z /, a / zb z всегда соответствуют c z, комбинации a zb z z / и a / zb z z / всегда сопутствуют c z z, а комбинация a b — cz / zz z / z / / z . Это позволяет произвести некоторые перестановки в матричном представлении текста. Если сегментируемый текст расписать в буквах, то нижний индекс у с будет означать порядковый номер той категории, -по которой происходит взаимодействие предложений, например, запись c z2'4" будет означать детерминацию по виду (слабое уп­ равление) — здесь 2 означает порядковый номер категории в матрице набора категорий, а ее верхний штрих ( z) — слабое управление, кроме того, здесь имеет место детерминация по чис­ лу (сильное управление), ср. 4". Индекс у d будет означать номер комбинации управления (один из 16, предложенных Б. М. Гаспаровым в указанной статье — сноска 6). 102 9. Приведем для примера полный анализ небольшого отрыв­ ка текста. Текст на сербохорватском языке: ф Pisac ove knjige potvröuje па teorijskom nivou ono (ta) što je u našem veku na planu duha bilo prakticno izvedeno pre i nezavisno od njega u obliku konacne diskrepancije intelektualnog i iracionalnog. (2) On na izvestan nacin samo uopštava ova j konäcno dovršan razlaz racionalnog saznanja i poetske mašte. © Bašelarovo filosofsko delo je obrazloženo izvedena potvrda razilaska mašte i intelekta, iracionalnog i racionalnog (?) Bašelar je vozio.svõju misao na dva paralelna koloseka konstituisuci jednu filosofiju (4a) koja Jpokušava da racionalno i iracionalno ucini komplemenrarnim. © To je sve(5^ što filosofija, po njegovom mišlienju, može da ucini. © Bašelar je u uvodu ovoga svoga dela rezimirao opšte teze svoje poetike. © Tu se nalaze izložena osnovna nacela (7a) od kojih on polazi u razvijanju ideja jedne poetike prostora. (SjmeSu ovim nacelima fundamentalno je ono (0) koje postulira nemo- ^ucnost filosofije da naucno pristupa pesnickoj imaginaciji. ® Odri£uci vrednost naucnom instrumentariju kao primerenom pristupu pesnickoj imaginaciji Bašelar istovremeno staje vrlo blizu nadrealistickih shvatanja pesnicke imaginaciji (^a) jer kao i nad- realistima i Baselaru je blisko uverenje о akauzalnosti pesnicke slike. (Ю) On kaže:...» Ниже приводим сводную матрицу набора категорий в пред­ ложениях, -взятых изолированно и в контексте, здесь вводятся следующие обозначения: + вариант парадигмы, возможный для предложения в изолированном положении и в контексте, ± ва­ риант парадигмы, возможный для предложения в изолирован­ ном положении и невозможный в контексте, — нейтрализация (лексическая, грамматическая или лексико-грамматическая), - ' .. членение на «сверхфразовые единства» (см. стр. 106, M l ) . 103 Здесь, разумеется, .указаны не все связи. Связи предложе­ ний в «сверхфразовых единствах» гораздо разнообразнее и мно­ гочисленнее. Однако .указания этих связей достаточно для того, чтобы показать стяжение предложений и грамматическую ком­ пактность «сверхфразовых единств». Здесь почти не передают­ ся регрессивные связи, т. к. мы принимаем, в основном, во вни­ мание условия порождения и автоматического перевода, когда за предложением, которое порождается, еще ничего не следует в отличие от «ручного» перевода, когда мы имеем готовый текст. Распределение предложений по «сверхфразовым единствам» -1 1а 2 3 А 4 а 5" Sa 4 7- 7а £ За 9 9а Ю Взаимодействие ядерных структур: i/CVKcnp 1 а/М и.+Пч кР' с тР аД- 2/М и+Гспр. 3/С И+С Й 4/С и+Г 4 с п р. 4а/М и+Г и с п р+Инф. 5/МЧ-М 5а/С и +Г пр. :( С +Инф. 6/С и+Г с щ>. 7/Гсп .+С и Р 7а/М и+Г С Пр. 8/Пр>+М и 8а/М и+Г Сщ>. 9/С и+Г Спр. 9а/Пр^+С и 10/М и+Гспр. Текст на.русском языке: (Г) Автор этой книги подтверждает теоретически то, (Га) что в нашем веке было практически выведено до и независимо от него в виде конечного описания интеллектуального и иррацио­ нального. (D Он известным образом только обобщает это окон­ чательно завершенное расхождение рационального сознания и .поэтической мечты. (3) Философское сочинение Башелара — — обоснованно выведенное подтверждение различия мечты и интеллекта, иррационального и рационального. ® Башелар на­ правил свою мысль двумя параллельными путями, создавая философию, (£а) которая пытается рациональное и иррацио­ нальное Сделать комплементарным. (15) Это всё, (о*]) что фило­ софия, на его взгляд, может сделать. Щ) Башелар во введении своего сочинения резюмировал об­ щие тезисы своей поэтики. (7) Здесь находятся основные прин­ ципы, из которых он исходит в развитии идей поэтики пространства. (В) Среди этих принципов фундаментальным явля­ ется тот, (|а) который постулирует неспособность философии научно подойти к поэтической образности. © Отрицая полез­ ность научного инструментария как обычного подхода к поэти­ ческой образности, Башелар в то же время стоит очень близко к сюрреалистическому пониманию поэтической образности, (9аУ т. к. и сюрреалистам, и Башелаоу близка уверенность в акау- зальности поэтической картины, (ш) Он говорит: «. Ниже мы приводим анализ данного текста, который являт> ется переводом проанализированного выше текста на сербохор- 104 Общая схема взаимодействия .предложений в контексте (стр. 105). Р Л Ч Li ) \ Н 26р Е> £ Õ J J ® О... Н Bp' - 1 -2 ватском языке. Все обозначения, введенные выше, остаются действующими и для данного текста. Вначале мы приводим «Сводную матрицу набора категорий в предложениях, взятых в изолированном положении и в контексте (см. стр. 111). Распределение предложений по «сверхфразовым единствам»: 5 5 а .9 9а 10 Взаимодействие ядерных структур: ~ 1/С и+Г 1а/М и+Пч. кР- с тс п р Р аД- 2/М и+Г СПр. 3/С И+С И 4/С и+Г СпР. 4а/М и+Г пр. 5/М*+М и 5а/С иС +Г С Пр.+Инф. 6/С и+Гс и п р. 7/Г Сп Р.+С 7а/М™+Г с п р. 8/Пр. т в-+М и 8а/Ми+Гспр. 9/С и+Г с п р. 9а/Пр. кР+0> 10/М и4~ Г сп р. 10. Окончательная матричная запись учитывает взаимодей­ ствие различных предложений в тексте (и прогрессивное, и рег­ рессивное, и двустороннее). Эта запись позволяет производить с ней различные операции в зависимости от целей и задач ис­ следователя. Так, например, может представлять некоторый интерес выяснение соотношения фигур членения на «сверхфра­ зовые единства» и фигур интонационного и актуального члене­ ния связной речи. В данной работе о,собо не рассматривались вопросы возможностей использования полученной матричной за­ писи, однако, такая запись является очень экономной, если точ­ но условиться о том, что кроется за каждым символом и индек- 105 Категория Наклонение (1) Вид (2) Время (3) Число (4) Па­ пред. по- плюс- Род Лицо деж импер. сосл. НСВ СВ наст. аор. имп. перф. квам- фут. I фут. I ед. мн. (6) (7) тенц. (5) перф. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 И 12 13 14 15 16 17 18 1 + + + + + + + + + + + + + + la ± -4- + + + + 2 ± + + + + + + + + + dz -4- + -4- dz 3 ± + + + + + + ± + + — 4 + + + + + + + -+- + 4а dz + + + + + + + + + + + ± ± 5 + + + + + — + + + 5а + + + — + + + + + + + — — — — 6 + + + + + + + + + + + + 7 ± 4- + + + -ь 4- + -I- -j - 4- + + 7а ч- + + + + + + + + + + + + + ± -+- 8 + ± + + + + + + + + — ± + 8а + + + + + + + + + + + ± dz 9 ± + + + + + •+ + + + + + + 9а -+- + + + + + ± + 10 + + + + 4 + + + + + + ± ± + dz dz / сом. Полученные окончательные матрицы, видимо, могут быть объектом некой математической интерпретации, но это пока всего лишь наше предположение. Ниже приводим окончатель­ ную матричную запись проанализированного здесь отрывка тек­ ста (на русском языке). Матричная запись текста на русском языке: (1— 1 а) а'Ь'с'гз'сЦ (2—4) a"b'cY'3'd8 (4—4а) a'b'cVcU (п1 —2ОХ) aо"z zКb'zлc>z'4 "6"7"Аd aо'/bК' /"/„,c"/ z.."г 4 4 d4 az zb zczi"2"3"d8 a'b'Wd« (1-3) az zbzcV3-d4 (4а—5) b^'die (5—5а) aVcVde (5а—6) h""c'"dl6 (6—7) azb'czr3 'd8 (7—8) az zbzcVd8 (8—8а) a zb z z /c z z 4" 6"d 8 (6—7а) a z zb zc z4"6"7"di a zb zc zr 3'd6 a z ,b zcVd 8 (6—9) az zbzcVd8 (9—9a) azbzczi"3'd4 (9—10) a z zb zc z4" 6"7"di az zbzczi"d8 Данная матричная запись читается слева направо и сверху вниз. 11. Приводимые в данной работе выводы сделаны на основе анализа больших кусков текстов различного жанра. Произве­ денный в данной работе анализ является лишь небольшой ча­ стью, которая имеет, в основном, иллюстративный характер. В плане содержания преобладает структурное отношение детер­ минации. Координация наблюдается, в основном, между глав­ ным и придаточным предложениями, а также между предложе­ ниями с одинаковым структурным контуром. Но даже для этих случаев координация не всегда является обязательной. Кон- стеллятивные отношения наблюдаются на стыке «сверхфразо­ вых единств», а также иногда и в случае вводных предложений, которые как бы рассекают 'монолитность «сверхфразового един­ ства», делают его более проницаемым и создают ложные границы между «сверхфразовыми единствами». Сильное управление по наклонению чаще всего происходит при наличии возвратного глагола в подчиненном предложении (ср. отношения предложений 6—7), глагола бытия (1—1а, 9—9а), глагола действия (4—4а, 8—8а). Сильное управление по времени имеет место при возвратных глаголах (6—7), при гла­ голах желания. Зачастую трудно определить, откуда исходит регламентированность по наклонению, она как бы пронизывает все «сверхфразовое единство». Это объясняется особым поло­ жением категории наклонения в структуре предложения (см. сноску 3). 107 Х а р а к т е р в з а и м о о т н о ш е н и я п р е д л о ж е н и й в к о н т е к с т е План содерж. Жесткость План Лексич. Линии управления выраж. взаимод. Стр. схемы СЕ заполнение взаимод. (сильное, Тип связи предлож. Тип структ. отнош. слабое) 1 2 3 4 5 6 7 8 9 I 1 —1а С«+ Г спр. Pisac.. potvrduje... Г спр.—связ. детерминация сильное комбина­ контактная М и+Пч.р. .. što je . . bilo . .. по Н-2 ция 4 К прогрессивная izvedeno... 1 —2 Pisac.. potvrduje... о_ми детерм. по сильное комб. 4 С*+Г дистактная с пр. On ... uopštava ... Р. Л. Ч. прогрессивная М«+Гспр. С и —М и—Гспр. коорд., опоср. комб. 8 дистактная М и двусторонняя МИ—О—Гс'пр. коорд., опоср. комб. 6 С и детерм. по слабое комб. 8 дистактная. 1г с'п р. 1г с"пр . Н- 1 Bp- 2* прогрессивная 1 —3 С"+ Г с пр. Pisac.. potvrduje... Гс пр.—связ. детермин. слабое комб. 4 дистактная - Сж+Си . . . d e l o j e . . . по Н - 1 Bp. - 1 прогрессивная potvrda. 2 —4 O n . . . u o p š t a v a . . . г '** Г " детерм. слабое комб. 8 дистактная M-4-Гспр. 1 спр. 1 спр. по Н- 1 В-2 прогрессивная С-+Гспр. Bašelar je vozio .. 4 —4а Bašelar je vozio .. распр.—М и коорд. по Ч. сильное комб. 4 контактная Сн+ГспР.+расп. двусторонняя детерм. по Р. М и+Г с п р-ЬИнф. ...koja pokušava контактная d a . . . u c i n i . . . прогрессивная коорд. по Н~ 2 комб. 8 контактная двусторонняя 1 2 3 1 4 5 6 9 ,4a—5 Mi +Г пр.+Инф. . . . k o j a p o k u š a v a — констелляция — комб. 16 — С da ... ucini... м и+мГ To je sve ... 2 II 5 -5a М-+Ми To je sve ... связка—Гс пр. детерм. по Н - 1 слабое комб. 6 контактная ... filosofija ... прогрессивная Ми+Гс пр.+Инф. može da ucini... 5a—6 Си+Гс пр.-ЬИнф. . . . f i l o s o f i j a . . . — констелляция • — комб. 8 — može da ucini... С1 —f— Гс пр. Bašelar je . .. rezi- mirao... III Cl -f- Bašelar je . .. rezi- г ' г" детерм. по Гспр. 1 спр. 1 спр. сильное комб. 8 контактная _ mirao ... Н- 2В. Bp.- 5 прогрессивная Гс пр.+Сг .. se nalaze .. nace- l a . . . 6 —7a Bašelar je . .. rezi- О—М и детерм. по сильное комб. 1 дистактная СИ+Гс пр. mirao ... Р. Л. Ч. прогрессивная Ми+Гспр. ... on polazi. '.. С и—М и —Г спр. коорд., опоср. комб. 8 дистактная М и двусторонняя МИ—СИ—Гс'пр. коорд., опоср. комб. 6 С" 1г с'п р. 1Г с"пр . детерм. по Н - 1 слабое комб. 8 дистактная прогрессивная 6 —9 Bašelar je . .. rezi- детерм. по Н - 1 слабое комб. 8 дистактная Ci 4"Г с пр. mirao ... прогрессивная С* 4-Гспр. .. Bašelar . . staje .. 00 1 U - b 1 OC к 2 3 4 5 1 6 7 1 8 9 7 —8 Г спр .+ С и . . s e n a l a z e . . n a c e - С"—M* детерм. по Р. сильное комб. 8 дистактная Пр. и+М™ l a . . . прогрессивная .. fundamentalno je o n o . . . 8 —8а Пр. и+м™ . fundamentalno je Ah —M коорд. по Р. Ч. сильное комб. 6 X контактная o n o . . . 2 двусторонняя М-2 -(-Гспр. . . . k o j e p o s t u l i r a . . связка—Г спр. детерм по Н~ 2 комб. 6 контактная прогрессивная 9 —9а .. Bašelar . . staje .. Гс пр.—связ. детерм. по сильное по комб. 4 С] контактная +Г спр . .. je blisko uve- н- 2в Р Н., слабое прогрессивная Пр.+С* renje... по Bp. 9 —10 .. Bašelar . . staje .. Си—Ми детерм. по сильное комб. 1 двусторонняя С*+ Г с'пр. On kaže ... Р. Л. Ч. контактная МИ+Гс'пр. С"—Мя—Гспр. коорд., опоср. комб. 8 дистактная м и двусторонняя MJm—Си—Г спр. ск™оо рд., опоср. комб. 6 г1 с'п р. г1 с"пр . детерм. по контактная Bp.- 2 слабое комб. 8 прогрессивная * Здесь индекс показывает количество невозможных в контексте форм парадигмы. Какие именно формы невоз­ можны указано в «Сводной матрице ...» ** Эти индексы' вводятся для различия одинаковых структурных компонентов во взаимодействующих предложе­ ниях (графа 5). Категория Н аклонение (1) Вид (2) Время (3) Число (4) Род (6) Лицо (7) Па­ предл. сос- изъя­ деж повел. нсв СВ наст. прош. буд. ед. мн. (5) муж. жен. ср. 1 2 3 лаг. вит. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 И 12 13 14 15 16 17 18 1 + + + + + + + + + + la dz + + + + + dz + 2 ± dz + + zh + + dz + -4- — + zh zh zh dz + 3 ± dz + + + dz + + 4 ± dz + + + + + -4- + 4а ± dz + + + + + + + zh zh + dz 5 + + + + + + • — — — — + - — — 5а ± +, + + + + + + + 6 + + + + + + + + + 7 ± zh + + + + + + — 7а —f~ -4- + + + + + + dz ± zh + 8 + + + + + + + + dz 8а -4- -4- + + + + •+ + dz 9 ± + + + + + + + 9а -4- dz + + + -4- + 10 ± zh + + + + + + + dz zh + 1 1+ 11 +li 1 1 1 + + 1 1 + + + 1 1 H1- + +I + 1 1 1 + Х а р а к т е р в з а и м о о т н о ш е н и я п р е д л о ж е н и й в к о н т е к с т е 1 2 3 4 5 6 7 8 9 I 1 —1а С и+Г спр. Автор ... под­ Р спр.—СВЯЗ. детерм. по сильное по комб. 4 контактная М и+Пч. р. тверждает ... Н-'Вр.- 1 Н., слабое К прогрессивн. ...что ... было ... по Bp. выведено... 1 —2 Автор ... под­ С и —М и детерм. по сильное комб. 4 дистактная СИ+ Г с пр. тверждает ... Р. Л. Ч. прогрессивн. ММ-Гс'пр. Он ... обобщает ... СИ—МИ—Г с пр. коорд., опоср. комб. 8 дистактная ми двусторонняя М и —С и —Гспр. коорд., опоср. комб. 6 С" Г спр. Г спр. детерм. по сильное по комб. 8 дистактная Н- 2Вр.-'В. Н и В., сла­ прогрессивн. бое по Bp. 1 —3 Cl+ Автор ... под­ Г спр.—СВЯЗ. детерм. по сильное по комб. 4 дистактная Гспр. тверждает ... Н- 2Вр -1 Н., слабое прогрессивн. Сг+Сз ...сочинение по Bp. подтверждение ... 2 —4 Он ... обобщает .. . г ' г детерм. по сильное по комб. 8 дистактная М и+Гспр. Башелар напра­ 1 спр. 1 с "пр . Н- 2Вр Н., слабое прогрессивн. Си +Г спр. вил по Bp. 4 —4а Башелар направил расп.—М и детерм. по Р. сильное комб. 4 контактная 0+Гспр.+ прогрессивн. +расп. . . . к о т о р а я п ы т а е т ­ коорд. по, Ч. контактная М и+ Г спр. с я . . . 1г 'с пр.—Г1 с" двусторонняя пр. коорд. по Н - 2 комб. 8 1 2 6 7 8 9 4a—5 . . . к о т о р а я п ы т а е т ­ — констелляция — комб. 16 — Ml +Гс пр. с я . . . Мг+Мз Это всё ... II 5 —5a мГ+м Это всё ... связка—Гспр. детерм. по Н - 1 слабое комб. 6 контактная и 2 ... философия ... прогрессивн. С и+Г СПр.+Инф. может сделать. 5a —6 Ci + . . . ф и л о с о ф и я . . . — констелляция —. комб. 16 — Гс пр.+Инф. может сделать. Сг +Гс пр. Башелар ... резю­ мировал ... III 6 —7 Башелар ... резю­ детерм. по сильное по комб. 8 контактная С]+ Гс пр. Гс пр.—иГс пр. мировал ... Н - 2Вр. - 1 Н., слабое прогрессивн. f f и Гс пр.+Сг ... находятся... по Bp. принципы ... 6 —7a С + Башелар ... резю­ С и—Ми детерм. по сильное комб. 1 дистактная и Гспр. мировал ... Р. Л. Ч. прогрессивн. Ми+Гс пр. ... он исходит ... С и —Ми—Гспр. коорд., опоср. комб. 8 дистактная си двусторонняя Ми-Си—Гспр. коорд., опоср. комб. 6 си Гс пр. Г спр. детерм. по Н - 2 комб. 8 дистактная прогрессивн. w j 1 сл 1 1 2 1 3 1 4 1 5 6 7 8 9 6 —9 Башелар ... резю­ детерм. по Н - 1 слабое C'l + комб. 8 дистактная Г спр. мировал ... прогрессивн. C2 +Г с пр. ... Башелар ... стоит ... Гс пр."4~Си . . . н а х о д я т с я . . . детерм. по Р. сильное. комб. 8 дистактная Пр.т»+Ми принципы ... прогрессивн. .. фундаменталь­ ным является тот 8 —8a . +мГ .. фундаменталь­ мГ—м коорд. по Р. Ч. сильное комб. 8 контактная Пр т в и ным является тот 2 детерм. по двусторонняя СВЯЗ.—Гс пр. Мг "j™ Г спр. Ы- 2Вр.-' сильное по контактная . . который посту­ комб. 6 II., слабое прогрессивн. лирует .. . по Bp. 9 —9a . . . Б а ш е л а р . . . Гс пр.—СВЯЗ. детерм. по сильное по комб. 4 контактная Ci +Гс пр. стоит.. Н" 2Вр. - 1 Н., слабое прогрессивн. Пр.кр+с и 2 . . . б л и з к а у в е р е н ­ по Bp. ность ... 9 —10 . . . Б а ш е л а р . . . 0_МИ детерм. по сильное комб. 1 дистактная С*+Гспр. стоит .. Р. Л. Ч. прогрессивн. Си—Ми—Гспр. МИ+Гс'пр. Он говорит ... коорд., опоср. комб. 8 дистактная МИ—С»—Гспр. м и двусторонняя коорд., опоср. комб. 6 Гс пр. Гс пр. С и детерм. по Н-2 комб. 8 дистактная прогрессивн. п £г .1 U 00 I --C В тексте на русском языке больше проявляется регламенти­ рованность по виду. В тексте на сербохорватском языке, ввиду сохранения старой системы времен, эта регламентированность проявляется очень редко. Развернутая система времени делает видовые различия в сербохорватском языке мало значительны­ ми, или, напротив, видовые различия приводят к тому, что не­ которые глагольные формы почти не употребляются, хотя они и возможны. Соизмеримость авторского и грамматического членения ока­ зывается совершенно случайной. Членения на «сверхфразовые единства» для текстов на сер­ бохорватском и русском языках совпадают, но структура «сверх­ фразовых единств» в этих текстах несколько различается. Структуры различаются, например, степенью регламентирован­ ности, а также иногда и категориями, по которым происходит регламентация. Для одинаковых по дистрибутивным классам слов линий взаимодействия характерны строго определенные выражения структурных отношений в линейной цепи (графа 8), т. е. план выражения в данном случае можно приписывать автоматически. Определенные линии взаимодействия дают определенный план выражения, ср. Г с п р. — связка комб. 4; связка — Г с п р. комб. 6; связка — связка при жесткой регламентации комб. 1, связка — связка при слабой регламентации комб. 6. Пары предложений с одинаковым структурным контуром всегда вступают в одинаковые структурные отношения (ср. в тексте на русском языке пары 6—7а и 9—10 и др.). Преобладает контактная связь при детерминации, как типе структурных отношений. Детерминация выражается обычно собственно формальным управлением (комб. 8). Как видим, синтаксическая доминанта, в основном, сохраня­ ется, но мы рассмотрели родственные языковые системы. Иск­ лючение составляют лишь отдельные случаи, например, струк­ турная «формула» С"+С и переводится для текстов на русском языке в структурную «формулу» С и+Гспр.+С т в-, но это скорее обусловлено не формальными требованиями, а стилистически­ ми. Иногда удобно из двух предложений на сербохорватском языке сделать одно предложение на русском языке. Все эти не­ большие отклонения имеют стилистическую подоснову. Надфразовые связи для сербохорватского и русского язы­ ков, в основном, аналогичны. Особенностью • сербохорватского языка является сохранение семи форм времени, поэтому и ре­ гламентированность по времени оказывается более ослабленной по сравнению с русским языком. Однако для обоих языков наи­ более «работающей» оказывается категория наклонения, кото­ рая как бы пронизывает - и цементирует все «сверхфразовое единство», являясь тем стержнем, на который нанизываются 8* 115 другие категории, довольно свободно варьируемые и менее регламентированные. При координативной связи чаще «работает» категория чис­ ла, если этому способствует соответствующее лексическое за­ полнение структурных схем. Однако лексическое заполнение на этом уровне языковой структуры оказывается маловажным, пре­ обладают формальные типы связи. В случае взаимодействия связок в k o h t актируемых предложениях мы имеем дело с дис­ трибутивным управлением, но только потому, что дистрибутив­ ные классы этих связок представлены лишь одним членом, поэтому с некоторой натяжкой это можно назвать тем, что мы обозначаем через Д —Ф и Д-> Д, т. е. дистрибутивно-формаль­ ным и собственно дистрибутивным управлением. Таким образом, предложенный в этой работе .способ сегмен­ тации текста на «сверхфразовые единства» может быть приме­ нен для любых текстов, этот способ регулярно «работает» в отличие от способа, учитывающего перенесение лексического элемента из одного предложения в другое, т. к. субституция наблюдается не во всех текстах, во всяком случае она встре­ чается спорадически; способ учета повторов может быть универ­ сален лишь для искусственно созданных текстов. Сегментация текста на «сверхфразовые единства» с помощью регистрации нарушения типовых ограничений парадигматики является наиболее формальной и постоянно- «работающей». Сегментация, произведенная таким способом, дает довольно регулярные результаты, для различных стилистических жанров объем «сверхфразовых единств» остается довольно постоянным, хотя колебания по жанрам являются значительными. Поступила в редакцию в январе 1972 г. 116 НЕКОТОРЫЕ ВОПРОСЫ ИЗУЧЕНИЯ ПРЕФИКСАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ ГЛАГОЛОВ П. С. Сигалов 1. Среди разнообразных способов морфологического слово- и формообразования в славянских языках наибольшую слож­ ность представляет префиксальный способ. Речь идет прежде всего о префиксальном образовании глаголов — основном сред­ стве глагольного словообразования, при котором взаимодей­ ствуют лексические и грамматические моменты. Несмотря на огромное количество общих и специальных работ, посвященных приставочному образованию глаголов и возникающим при этом грамматическим и лексическим вариациям, по отдельным карди­ нальным проблемам этой темы существуют взаимоисключаю­ щие мнения, некоторые другие вопросы еще недостаточно изу­ чены. Принципиально разная оценка дается глагольным держ ватам, образованным с помощью приставок. Традиционная точка зрения, восходящая еще к Н. И. Гречу, выделяет два типа приставок: т. н. «пустые», видовые, грамматические приставки, с помощью которых образуются глаголы, лишенные семантиче­ ского своеобразия по сравнению с исходным простым глаголом и составляющие с ним видовую пару, и т. н. «полные», лекси­ ческие приставки, присоединение которых к простому глаголу создает новую лексему, не образующую видовой пары с исход­ ным глаголом. В последние годы ряд статей, посвященных рес­ таврации традиционной теории «пустых» и «полных» приставок,, посвятил А. Н. Тихонов К По всей кажущейся очевидности этой теории попытка ее строгого, в идеале — формального истолкова­ ния встречает непреодолимые трудности. Как известно, при­ ставки не дел1ятся на «пустые» и «полные». Одна и та же при­ 1 Чистовидовые приставки в системе русского видового словообразова­ ния, — В Я, 1964, 1; Глаголы с чистовидовыми приставками в современном русском языке, АКД, М., 1963; К вопросу о чистовидовых приставках в современном русском языке, «Труды Самаркандского университета», Л962, Новая серия, вып. 118; Чистовидовая приставка на- в современном русском языке, там же; Чистовидовой префикс по- в русском языке, там же; и др. 117 ставка может выступать то в роли «полной», то в роли «пус­ той», тем самым получается, что а priori судить о приставке — «полная» она или «пустая» — мы не можем, ее характер реа­ лизуется в «контексте», в глагольном деривате, т. е. оказывает­ ся, что значение — чистовидовое или лексическое (при этом компонент перфективации, конечно, не исключается) — данной приставки определяется данным контекстом, т. е. глаголом, к которому она присоединяется. Одна и та же приставка в раз­ ных контекстах может выступать то как лексическая, то как видовая. Правда, обычно говорят о более грамматикализован­ ных приставках, т. е. 'приставках, чаще выступающих в чис­ товидовой функции, и о менее грамматикализованных пристав­ ках, которые чаще выступают в лексической, словообра­ зовательной функции. Неопределенность исходных теорети­ ческих положений — что считать видовым значением, как соотносится и взаимодействует значение приставки и значение глагола — делает разграничение видового и лексического зна­ чений трудным и проблематичным. Возьмем, например, одну из наиболее «лексических» приставок пере-. В сочетании с глаго­ лами движения она выступает как локальная, т. е. лексическая: перейти, перебежать, переплыть, перелететь; в сочетании с гла­ голами физического действия она может выступать в количест­ венном значении: перекусать-, но в соединении с глаголом кре­ ститься эта приставка выступает в роли грамматической, обра­ зуя видовую пару: креститься — перекреститься. Возникает вопрос: почему именно данная пара является видовой? Другие префиксальные дериваты — покреститься, закреститься, накре- ститься — содержат какие-то временные и количественные нюансы, т. е. лексически отграничиваются от простого глагола. Глагол же перекреститься содержит приставку пере- с локаль­ ным значением — совершения действия поперек чего-либо (= значению предлога через, ср. перейти через дорогу, пере­ прыгнуть через барьер), это же значение — совершения дей­ ствия из конца в конец, поперек чего-либо — содержится в простом глаголе креститься — в значении «совершать крестное знамение». Сочетание приставки с глаголом при общем совпа­ дении семантики обоих компонентов приводит к опустошению значения приставки, растворению его в семантике глагола. Этот пример приведен для того, чтобы показать сложность взаимодействия и разграничения лексических и грамматических значений одной и той же приставки. Проблема упрощается, если мы имеем дело с глаголами, присоединяющими ограничен­ ное количество приставок, к таким, например, относятся т. н. инхоативные . глаголы 2. Например, глаголы слепнуть, слабеть 2 П. С. С и г а л о в, Об одной группе приставочных глаголов, «Ученые записки Тартуского гос. университета, Труды по русской и славянской фило­ логии», VII, Серия лингвистическая, 1965. 118 соединяются только с приставкой о-, с которой и образуют ви­ довую пару. Но такие случаи немногочисленны, часто глаголы дают значительное количество приставочных дериватов, отно­ шения которых к исходному симплексу содержат грамматиче­ ские, семантические (включая дистрибуционные) и стилистиче­ ские моменты. Особенно трудно определить приставочный видо­ вой дериват у полисемантического глагола. Какова, допустим, видовая пара к глаголу рвать? Здесь, очевидно, уже необхо­ димо говорить о видовой паре не вообще к глаголу, а к отдель­ ным его значениям: рвать зуб — вырвать зуб, рвать цветы — сорвать цветы, рвать бумагу — порвать, разорвать бумагу и т. д. Общей видовой шары к глаголу рвать нет, да и частные зна­ чения его могут иметь одновременно две видовые параллели: рвать (бумагу, письмо) — порвать, разорвать (бумагу, письмо). 3 В отдельных случаях возникают дистрибуцион­ ные и стилистические разграничения. Ср. глагол тонуть, кото­ рый имеет три семантически равноценных приставочных дери­ вата: утонуть, затонуть, потонуть. Но утонуть используется при названиях живых существ, потонуть и затонуть — при назва­ ниях предметов (лодка, корабль) с некоторым стилистическим различием: потонуть — с разговорно-просторечньгм оттенком, который усиливается при употреблении потонуть при названиях живых существ. В качестве средства разграничения «пустых» и «полных» приставок, точнее — их «пустых» и «полных» разновидностей, иногда используется возможность образования от приставоч­ ного глагола совершенного вида вторичного имперфектива. В случае «пустой» приставки от приставочного глагола совер­ шенного вида не образуется вторичный имперфектив, он не нужен, так как перфективный дериват образует с исходным гла­ голом видовую пару, ср. писать — написать, делать — сделать; в случае же «полной» приставки от приставочного глагола со­ вершенного вида — новой лексемы — образуется путем имиер- фективации приставочный глагол несовершенного вида, состав­ ляющий с ним видовую пару: лить — разлить — разливать. 3. Клеменсевич считает, что приставка является видовой в слу­ чае: а) если от образованного с помощью приставки глагола совершенного вида нет вторичного приставочного глагола несо­ вершенного вида; б) если приставочный глагол совершенного вида является единственным приставочным образованием от исходного глагола. Если же эти два условия не реализуются, 3 См. Serge Karcevski, Remarques sur la Psychologie des aspects en russe. Melanges de linguistique offerts a Charles Bally, Geneve, 1939, стр. 236; А. В. Исаченко, Грамматический строй русского языка в сопо­ ставлении с словацким, ч. II, Братислава, 1960, стр. 169—170. v 119 приставка не признается чистовидовой 4. Но нередко, когда при­ ставка выступает в грамматическом или лексическом значении, правило вторичного имперфектива оказывается неприменимым. Так, с одной стороны, приставочные дериваты совершенного вида с приставками временного и количественного характера чаще всего не дают вторичных имперфективов; образуемые в результате префиксации' глаголы различных способов действия чаще всего одновидовы (ср., например: запеть — запевать, до­ петь — допевать, но попеть, пропеть, ср. лексикализованное от­ петь — отпевать (покойника) п£>и невозможности имперфекти- вации финитивного глагола отпеть (Я уже свое отпел). С дру­ гой стороны, приставочные глаголы совершенного вида с «пус­ тыми», видовыми приставками, которые образуют видовые пары с исходными глаголами, нередко дают вторичные имперфекти- вы, в результате чего возникают две видовые пары, имперфек­ тивные члены которых (первичный и вторичный имперфективы) выступают обычно в качестве синонимов, ср., например, сла­ беть — ослабеть — ослабевать, тонуть — утонуть — утопать, сохнуть — засохнуть — засыхать. Иногда такой вторичный им­ перфектов существует потенциально как неиспользуемый член трехглагольнбго ряда, и в случае необходимости образование его (как и понимание) не представляет особых трудностей. Ср. терпеть — вытерпеть, третий член ряда отсутствует, но: «Сде­ лают дело, а до девяти еще далеко, не вытерпливают, раньше приходят» (А. Васи некий, Мал городок, да дорог, Известия, 176, 28 VII 1971). В таких случаях очень важно давление системы, фактор аналогии: вытерпливают образовано по анало­ гии к синонимичному ему выдерживают. Таким образом, правило вторичного имперфектива не может служить средством разграничения грамматического и лексиче­ ского значений приставок. Кроме того, возможны случаи мно­ гозначности приставочного глагола (отдельного или определен­ ной группы), когда лишь контекст позволяет определить значе­ ние глагола и тем самым — функцию приставки. Ср. побить: 1) значение чистой результативности, 2) значение ограничения, делимитативности, 3) значение количественное, многообъект- ность действия. Таким образом, решать, в какой функции вы­ ступает приставка — лексической или видовой (мы не рассмат­ риваем здесь вопрос о соотношении между видовым и резуль­ тативным значением) — приходится иногда на уровне глаголь­ ного словосочетания. Все это — при неодинаковом понимании видового значе­ ния — приводит к очень разнообразному и произвольному фор­ 4 Z . K i e m e , n s i e w i e z , P r ö b a c h a r a k t e r y s t y k i d w u n a c z e l n y c h f u n k e j i przedrostka w polskim czasowniku, Sprawozdania Polskiej Akademii Umiejgt- nosci, 1951, LII. 120 мированию видовых пар, состоящих из простого глагола несо­ вершенного вида и приставочного глагола совершенного вида. Невозможность формального разграничения глаголов с «пус­ той» и «полной» приставкой привела к тому, что многие линг­ висты видят в префиксации образование новых лексем, слово­ образование 5. Еще С. Карцевский расценивал приставочное образование глаголов как словообразование 6. Мнение С. Кар- цевского в настоящее время поддерживается Ю. С. Масловым, А. В. Исаченко и другими исследователями 7. Очевидно, следует согласиться с Ю. С. Масловьщ, который выделяет два типа ви­ довых пар: 1) пара со вторым членом-приставочным глаголом совершенного вида, который представляет собой в плане семантическом близкое соответствие исходному глаголу, его синоним; это пары типа белеть —побелеть, фотографировать — сфотографировать, чертить — начертить, мобилизовать — отмо­ билизовать; 2) пары, состоящие из приставочного глагола совер­ шенного вида и вторичного имперфектива 8. Знание видовых пар первого типа очень важно при практическом изучении русского языка, многочисленные нюансы приставочных глаголов делают эту сторону изучения русского языка особенно трудной, ср. чис­ тить (сапоги) — почистить, начистить, вычистить (сапоги). В какой-то мере облегчить эту задачу может выделение семан­ тических групп, перфективирующихся одной приставкой, ср. гла­ голы малодушничать, паясничать, оригинальничать, лукавить у которые перфективируются приставкой с-. Но признание прак­ тической полезности выделения видовых пар первого типа не должно закрывать исследователю глаза на не поддающийся строгому описанию характер возникновения таких видовых пар, на факультативность многих видовых соответствий и — что осо­ бенно важно — на то, что под видовой приставкой понимается не только делексикализованная приставка, но и «полная», лек­ сическая приставка, значение которой совпадает с общим зна­ чением глагола, к которому она присоединяется. Для носителя языка такого разграничения не существует, но это не аргумент в пользу их неразграничения. Даже сторонники равноправия видовых пар, образуемых путем перфективации и имперфекти- вации, вынуждены говорить о «неполной грамматикализации» 5 См., напр., Ю. Д. Апресян, Экспериментальное исследование се­ мантики русского глагола, М., 1967, стр. 77, сноска. 6 S e r g e K a r t s e v s k i , E t u d e s s u r l e s y s t e m e v e r b a l d u r u s s e c o n - temp ora in, Slavia, t. I, seš. 2—3, Praha, 1922. 7 Ю. С. М а с л о в, Роль так называемой перфективации и имперфек- тивации в процессе возникновения славянского глагольного вида, Исследо­ в а н и я п о с л а в я н с к о м у я з ы к о з н а н и ю , М . , 1 9 6 1 , с т р . 1 6 / ; А . В . И с а ч е н к о , ук. соч., стр. 173. 8 Ю . С . М а с л о в , Г л а г о л ь н ы й в и д в с о в р е м е н н о м б о л г а р с к о м л и т е ­ ратурном языке (значение и употребление), Вопросы грамматики болгарского литературного языка, М., 1959, стр. 176. 12t: приставок, выступающих в чистовидовой функции 9. В двух се­ мантических группах, выделяемых А. Н. Тихоновым, в которых приставка на- выступает, по его мнению, ,в чистовидовой функ­ ции, эта приставка сохраняет свое локальное, лексическое зна­ чение «нахождение, расположение на поверхности». Она при­ соединяется к глаголам, обозначающим совершение действия на поверхности чего-либо, и поскольку значение приставки по­ глощается лексическим значением глагола, создается впечатле­ ние о чистовидовой функции приставки. Ср. первую группу, при­ водимую А. Н. Тихоновым, — глаголы, обозначающие «делать какие-нибудь изображения, знаки, линии и т. п. на чем-либо»: нарисовать, намалевать, написать, накропать, настрочить, наца­ рапать 1 0. Особенно любопытны в этом плане новые слова, при­ водимые А. Н. Тихоновым (стр. 154): наманикюрить, нататуи­ ровать, где очевидны лексический характер приставок и анало­ гический характер новообразований. Прежде, чем перейти к характеристике приставочного сло­ вообразования глаголов, представляется необходимым остано­ виться иа особенностях суффиксального образования сущест­ вительных ,так как в обеих этих областях можно отметить опре­ деленный параллелизм. 2. Более или менее четко разграничиваются глагольные суффиксы-омонимы. Наличие, с одной стороны, суффиксов имперфективации и, с другой, суффиксов, выступающих как средство глагольного словообразования в различных словообра­ зовательных типах, облегчает эту задачу. Ср., например, кауза­ тивный суффикс -и-, с помощью которого от прилагательных образуются глаголы, параллельные инхоативным глаголам на -е- и -ну-\ сушить, слепить, чернить, и омонимичные ему суф­ фиксы: -и суффикс для обозначения ненаправленности в гла­ голах движения: везти — возить, нести — носить; суффикс -и-, который образует от существительных — названий профессий глаголы со значением «быть кем-то, исполнять должность, на­ зываемую существительным»: княжить, атаманить, ср. совр. про­ сто речн. шоферить, слесарить, секретарить-, и т. д. Либо два омо­ нимичных суффикса -ну-\ а) в тлаголах типа сохнуть, чахнуть, вязнуть, б) в глаголах типа кивнуть,'моргнуть, толкнуть. Во всех этих случаях при синхронном изучении материала можно гово­ рить о глагольных суффиксах-омонимах. К сожалению, каталога глагольных суффиксов-омонимов русского языка еще не сущест­ вует. Если для глагольного словообразования основную роль игра­ ет префиксальный способ, то в словообразовании существитель­ 9 А . Н . Т и х о н о в , Ч и с т о в и д о в а я п р и с т а в к а н а - в с о в р е м е н н о м р у с ­ ском языке, стр. 148. 1 0 Там же, стр. 142. 122 ных главное место принадлежит суффиксальному способу. Не­ которые моменты словообразования существительных сходны с префиксальным словообразованием глаголов и важны для изу­ чения последнего, поэтому целесообразно остановиться на суф­ фиксации как средстве образования существительных. Нередко в работах, посвященных словообразованию, суффик­ сальная омонимия не учитывается и рассматривается один суф­ фикс в совокупности всех его весьма различных значений. Так,, например, И. И. Ков а лик, говоря о значении субстантивных образований с суффиксом -ець в украинском языке, выделяет такие классы слов: агентивный, атрибутивный, национальный, идеологический, общественный. «Тот же суффикс, — пишет ав­ тор, — выступает в уменьшительных формах существитель­ ных» п. Здесь, во-первых, не разграничивается значение суффик­ са и частные значения суффиксальных производных, совершен­ но очевидно, что в первом случае речь идет о словообразова­ тельном типе, где -ець выступает со значением лица, во-вторых, суффикс -ець со значением лица и уменьшительный суффикс -ець в современном украинском языке — это суффиксы-омони­ мы. И. И. Ковалик в этой же работе говорит о суффиксальной омонимии и, вслед за В. В. Виноградовым, выделяет три суф­ фикса -ица: 1) со значением женского пола: фельдшерица, вол­ чица,, 2) с деминутивным значением: водица, землица, 3) с аб­ страктным значением: безделица, безвкусица. Кроме этого, он указывает еще четвертый суффикс -ица, при помощи которого образуются названия «конкретных неодушевленных предметов» типа рус. полица, скрипица, ложица, улица, укр. вулиця, поти- лиця 1 2. В этой части работы И. И. Ковалик использует понятие суффиксальной омонимии, но в целом классификация произ­ ведена неудовлетворительно. Примеры третьего — абстрактно­ го — суффикса -ица неудачны, эти слова образованы префик­ сально-суффиксальным способом без -j- ица. Необходимо было выделить суффикс -ица в структурной функции — превращение слова (словосочетания) в существительное. Ср., например, сло­ восочетание «передовая статья». В результате субстантивации образуется существительное передовая (о статье), ср. независи­ мое образование передовая (от передовая позиция, линия). Существительное передовая сохраняет некоторые формальные признаки прилагательного (склонение). Структурный суффикс -ица образует (от словосочетания или от сущ. передовая) сло­ во, которое является существительным по всем формальным признакам — передовица. В омониме передовая (линия) этого нет. Неудачным является выделение И. И. Коваликом четвер­ того суффикса -ица. Здесь отчетливо проявляется слабое место 1 1 I . I . К о в а л и к , В ч е н н я п р о с л о в о т в 1 р , в и п . 2 , Л ь в 1 в , 1 9 6 1 , с т р . 8 . 1 2 Там же, стр. 8—9. 123 многих работ по словообразованию: неразграничение синхронии и диахронии. Полица, скрипица, ложица не являются фактами современного русского языка, слово улица не членимо с точки зрения словообразовательной. Исторически же все эти слова содержит деминутивный суффикс -ица. В. Дорошевский выделяет три функции суффиксов 1 3. Пер­ вая — с помощью суффиксов образуются слова, обозначающие новые понятия: школа — школьник, гитара — гитарист. Вто­ рая — экспрессивная функция, функция суффиксов субъектив­ ной оценки. Третья — структурная функция: с помощью суф­ фикса сочетание «прилагательное + существительное» либо ши­ ре — «существительное с определительным членом» превра­ щается в существительное. Это т. н. суффиксальная субстан­ тивация. Ее роль в истории языка и в функционировании сов­ ременной словообразовательной системы изучены недостаточно. Некоторые типы словообразования, расцениваемые обычно как суффиксальные, на самом деле являются образцами суффик­ сальной субстантивации, ср., например, образования от прила­ гательных на -ец 1 4. Интересным и нужным представляется изуче­ ние соотношения «чистой» суффиксации и суффиксальной суб­ стантивации в истории языка. Изучение омонимии и полисемии важно для того, чтобы оп­ ределить — что такое значение форманта (суффикса или при­ ставки)? Является ли формант носителем какого-то — очень общего, но вполне определенного — значения и присоединяется ли он к данной производящей основе потому, что имеет опре­ деленное значение или же формант не имеет определенного зна- жения либо имеет несколько иногда никак между собой не свя­ занных значений, каждое из которых реализуется в определен­ ном контексте, т. е. в соединении с производящими основами определенного типа? Вполне понятно, что в решении этой проблемы важно разграничение синхронического и диахрониче­ ского факторов, в данном случае речь идет о современном со­ стоянии языка. Польский лингвист Б. Крея признает правиль­ ным второй ответ. «В таких образованиях, как mlocka, orka, sprzeczka, ucieczka, zbiõrka, zworka и т. д. суффикс -ka обра­ зует названия действий, в таких образованиях, как aktorka, is w. D о г о s z е w is k i, Monografje slowotwõrcze. Formacje z podsta- wowyum — к — w czgšci sufiksalnej, Prace filologiczne, t. XIII, Warszawa, 1928, стр. 240. 1 4 См. Przemyslaw Zwolinski, Substantywizacja sufiksalna przymiotniköw w jgzykach slowianskich, Z polskich studiõw slawistycznych, Seria druga, Warszawa, 1963; Funkcja strukturalna sufiksõw -jb-, -ja-, -je-, Biuletyn Polskiego Towarzystwa Jgzykoznawc.zego, z. XXIV, Warszawa, 1965; Wspõlne tendencje slowotwõrcze /derywacyjne/ jgzykow slowianskich, Z polskich studiöw slawistycznych, Seria 3, Warszawa, 1968. В. H. Хохлачева, К ис­ тории отглагольного словообразования существительных в русском литера­ турном языке нового времени, М., -1969, стр. 24 сл. 124 chlopka, poetka, sqsiadka, studentka и т. д. суффикс -ka образует названия женщин. То, что тот же суффикс в одном случае обра­ зует названия действий, а в другом — названия женщин, зави­ сит прежде всего от характера словообразовательной основы: в первом случае это глагол, *во втором существительное со зна­ чением лица мужского пола» 1 5. Говоря о значении образова­ ний с суффиксом -ina в польском языке, Б. Крея выделяет его экспрессивную (babina, chlopina, miešcina) и собирательную функции. Далее он пишет: «... такие слова, как baranina (barati), cielpcina (ciel§), g§sina (g§š) и т. д. обозначают назва­ ния мяса, а не экспрессивные названия. Лишь в тех случаях, когда в основе образований на -ina лежит название несъедоб­ ного животного, образование получает экспрессивное значение, например, psina (pies), ptaszyna (ptak) и т. д.» 1 6. Таким обра­ зом здесь высказывается мысль, что значение суффикса опре­ деляется семантикой производящей основы. Но тогда остается непонятным, почему слово psina (как и рус. псина), образован­ ное от .названия несъедобного животного, может иметь как экс­ прессивное значение, так и 'обозначать мясо соответствующего животного. О том, что мы имеем дело в данном случае не с омо­ нимией слов, а с омонимией словообразовательных типов гово­ рит, например, существительное человечина — в значении «мясо человека» — именно как съедобное — и его омоним с экспрес­ сивным значением. В синхроническом и диахроническом планах эта проблема, как представляется, решается прямо противоположно. Для син­ хронного словообразования главным является принцип анало­ гии, новые слова образуются по образцу уже существующих слов, воспроизводя их структурно-семантическую схему. Фор­ мант с определенным значением присоединяется к производя­ щим основам определенного лексико-грамматического характе­ ра, т. е. значение суффикса не создается при присоединении его (К основам какого-либо типа: данный суффикс присоединяется к данным производящим основам именно потому, что он обладает определенным значением. Суффикс в его определенном значе­ нии даже может преодолевать формальное или семантическое сопротивление производящей основы. Так, однократные глаголы с суффиксом -ну- образуются от т. н. мультипликативных глаго­ лов, обозначающих действие, которое состоит из ряда отдель­ ных актов: копать, моргать, кивать. Но ср. просторечн. агитнуть, мобилизнуть, спекульнуть и т. д., образованные от немультипли­ кативных глаголов. 1 5 В . K r e j а , О f u n k c y j n e j j e d n o z n a c z n o š c i t z w . f o r m a n t ö w w i e l o z n a c z n y c h , Z polskich studiöw slawi&tycznych, Seri а 3, Warszawa, 1968, стр. 17. 1 6 Там же, стр. 18. i 125 В плане диахроническом важную роль играет .взаимодейст­ вие суффикса и производящей основы. Развитие значения суф­ фикса можно представить следующим образом (см. об этом из­ лагаемую ниже статью В. Сьмеха). Формант (суффикс) имеет определенное значение и образует от основ опре­ деленного лексико-грамматического плана дериваты. Затем не­ которые из дериватов (может быть, даже один) получают иное, не словообразовательное значение либо суффикс окказионально используется для образования слова от основы иного плана, чем база данного словообразовательного типа. По аналогии к окказионализму первого или второго рода могут образоваться другие слова, так постепенно создается вариант старого слово­ образовательного типа, который может существовать рядом с ним либо обособиться от него. Тем самым суффикс-формант может получить новое значение, которое является результатом взаимодействия старого значения суффикса и значения произво­ дящей основы но,вой словообразовательной базы. Суффикс -tel в славянских языках имел первоначально значение действую­ щего лица, в отдельных славянских языках (в польском, напри­ мер, где этот суффикс, правда, малопродуктивен) это исключи­ тельное значение сохраняется. В древнерусском языке, судя по «Материалам для словаря древнерусского языка» И. И. Срез­ невского, суффикс -тель выступает только со значением дейст­ вующего лица 1 7. Затем некоторые существительные на -тель получают переносное значение —* обозначают предметы, так возникает ответвление старого словообразовательного типа, суф­ фикс -тель получает второе значение — значение действующего предмета, что дает возможность образовать в современном язы­ ке слова типа проявитель, закрепитель и т. д., Было бы очень интересно в развитии каждого словообразовательного типа про­ следить такие узлы, которые поворачивают словообразователь­ ный тип в сторону либо дают начало новым ответвлениям в старом словообразовательном типе. 3. Сходные проблемы возникают при изучении приставок — формантов, занимающих особо .важное место в глагольном сло­ вообразовании, прежде всего — проблемы значения приставки, приставочной полисемии и омонимии. Принцип омонимии обыч­ но не используется при изучении префиксов, а самые различные значения — лексические и грамматические — рассматриваются как частные значения одной и той же приставки. При таком подходе значение приставки представляется очень неопределен­ ным. К. С. Аксаков писал: «Предлоги слагаются с словами; это сложение особого рода, и, сложное с предлогом, слово не похо­ 1 7 Ср.: «Существительные, образованные посредством суф. -тель, с нелич­ ным значением появились, по-видимому, не ранее XVIII в.» (В. Н. X о х - лачева, ук. соч., стр. 106). 126 же на другие сложные слова, в которых оба значения опреде­ ленны и различны в своем соединении (благо-творю, дрово-сек). Предлог слагается иначе. Будучи намеком, не имея определен­ ного значения, он сливается со словом, проникает его все своим смыслом, и таким образом изменяет его внутренно» 1 8. Более осторожно высказывание Н. Некрасова: «Что касается до слит­ ного употребления предлогов, то к нему может относиться все то, что сказано нами об их отдельном употреблении; потому что значение их в сущности остается то же, как в отдельном, так и в слитном употреблении, т. е., что смысл глагола и смысл пред­ лога могут взаимно проникать друг друга» 1 9. Сходные мысли в более категорической форме высказывает в настоящее время А. Н. Тихонов: «Тем или иным значением приставка обладает не •сама по себе, каждое ее значение возникает при сочетании с основами определенного семантического содержания» 2 0. Это вы­ сказывание А. Н. Тихонова можно понимать двояко: 1) пристав­ ка не имеет определенного значения, значение (значения) ее возникает при присоединении ее *к глаголам определенного се­ мантического плана; 2) приставка многозначна, то или иное ее отдельное значение реализуется при сочетании приставки с гла­ голами определенной семантики. Речь в данном случае идет о синхронном подходе к языку, об анализе современного состоя­ ния приставочного словообразования. Если иметь это в виду, то мысль о роли взаимодействия приставки с глаголом в форми­ ровании определенного значения приставки представляется не­ верной. Взаимоотношение словообразовательной основы и фор­ манта (в данном случае — приставки) с точки зрения синхрон­ ного словообразования совершенно иное, чем с точки зрения словообразования диахронического. Не данное значение появ­ ляется в приставке потому, что она присоединяется ,к глаголам определенного значения, а данная приставка присоединяется к глаголам определенного значения, потому что она наделена определенной семантикой. Образование приставочных глаголов- неологизмов происходит по аналогии к существующим дерива­ там, приставки которых имеют вполне определенное значение. Дериват входит в состав класса слов, показателем которого •является формант с определенным значением. Образование значений форманта (приставки) — проблема диахронической дериватологии. В отдельных случаях, при полисемии исходного глагола, может создаться впечатление, что приставка приобретает зна­ 1 8 К . С . А к с а к о в , О р у с с к и х г л а г о л а х , П о л н о е с о б р а н и е с о ч и н е н и й , т. II, Москва, 1875, стр. 37. 1 9 Н . Н е к р а с о в , О з н а ч е н и и ф о р м р у с с к о г о г л а г о л а , С П б . , 1 8 6 5 , стр. 184. 2 0 А . Н . Т и х о н о в , К в о п р о с у о ч и с т о в и д о в ы х п р и с т а в к а х в с о в р е ­ менном русском языке, стр. 43. 127 чение, обусловленное производящей основой. Ср. потопать — 1) уачинат. — пойти, начать «топать» (идти) в определенном направлении 2) ограничит. ,— топать некоторое время. Но и -в этих случаях приставка с определенным значением присоеди­ няется iK определенного типа глагольным основам: в первом слу­ чае — к глаголам направленного движения (ряд: пойти, побе­ жать, поплыть, поскакать...), во втором — iK непредельным глаголам физического действия (ряд: попрыгать, похлопать, по­ стучать...). Появление приставочных глаголов-омонимов в отдельных случаях может объясняться переносом значения дан­ ного глагола, но очевидно, что в большинстве случаев такого переноса не было. Если считать, что значение приставки определяется ее взаи­ модействием с производящим глаголом, то следует предполо­ жить, что любое глагольное приставочное образование есть мор­ фемный фразеологизм. Между тем приставочные образования — это чаще всего свободные сочетания морфем. Об этом говорит, во-первых, возможность варьирования приставок при одном и том же производящем глаголе, причем это варьирова­ ние оказывается одинаковым у сходных семантических глаголь­ ных рядов, ср. запеть — попеть — пропеть — допеть — отпеть (говорить, стонать, бормотать); во-вторых, значение глагольной приставки может быть передано описательным оборотом, ср. запеть — начать петь, что является нормальным явлением при переводе на языки, в которых нет морфемного выражения того значения, которое в русском передается с помощью форманта, ср. рус. запеть — эст. laulma hakkama, франц. commenser ä chanter_ Ряды приставочных образований типа поиграть, почитать, попи­ сать, поговорить..., заиграть, закричать, застонать, закаш­ лять. .., доиграть, дочитать, дописать, договорить... и т. д. пред­ ставляют собой свободное сочетание приставок и глаголов, и об­ щее значение деривата равняется значению исходного глагола плюс значение приставки — начинательное, детерминативное, фи- нитивное... Так бывает, когда приставка имеет локальное, вре­ менное или количественное значение. В случае переносного, не словообразовательного значения — ср. заговорить (зубную боль), отпеть (покойника) —приставочные глаголы представляют собой •морфемные фразеологизмы, причем о самостоятельном значении приставки здесь говорить не приходится и семантика глагола не равняется сумме значений приставки и глагола. Такие мор­ фемные фразеологизмы являются как бы промежуточной сту­ пенью между приставочными глаголами-свободными сочета­ ниями частей и глаголами с деэтимологизированной пристав­ кой — убить, продать, помочь, найти — морфемными идиомами. При синхронном подходе имеет иногда место неразграничение значения приставки и приставочного деривата, больше того — приставке приписывается значение всего глагольного словосоче- 128 ния. Так, Е. С. Ковалева в работе «Семантика глагольных при­ ставок вы-, з- (с-), за- в современном белорусском языке» пишет: «В сочетании с переходными глаголами действия приставка вы- имеет значение насильственного удаления с какого-нибудь места, откуда-то: выгнаць, выбщь, выселщь...», «Приставка вы- в соединении с глаголами второй группы и существительными в форме родительного падежа с предлогом з обозначает выход из общественных объединений, предприятий, политических организаций, из определенного состояния: выйсц1 з калгаса, з завода, выпусцщь з школы, шстытута, выйсщ з бед- наты...», «Приставка вы- в сочетании с глаголами вызвал1ць, вызвалщца, выбав'щца, выбрацца, выкупщца, выратаваць, выра- тавацца обозначает освобождение от чьей-нибудь власти, откуда- нибудь. . .» 2 1. Как кажется, нет необходимости доказывать, что приставка вы- в белорусском языке (как и в русском) не имеет значения насильственного удаления, что во втором случае значе­ ние целого словосочетания приписывается приставке, что ,в тре­ тьем случае приставки выделяются иногда в деэтимологизирован­ ных словах. Для эксплицитного выражения значения приставоч­ ного деривата (т. е. и приставки) иногда необходим какой-то контекст, в особенности это важно для различения глаголов-омо­ нимов, ср. заходить за угол — встать и заходить, закололо в ле­ вом боку — отец заколол поросенка, но из этого не следует, что данное значение не содержится implicite в приставочном глаголе (а часть его —- в приставке) и переносить значение глагольного словосочетания на значение приставки. Выше указывались три основные функции суффикса: семанти­ ческая, оценочная и структурная. У префиксов можно также выделить три функции, которые соотносительны с функциями суффикса. Семантической функции суффикса соответствуют ло­ кальные значения приставок: в обоих случаях дериват служит обозначением нового понятия. Модифицирующая функция суф­ фикса сходна с временными и количественными значениями приставок: дериваты, образованные с помощью суффиксов субъективной оценки и количественно-временных приставок, обозначают различные вариации исходного понятия. Струк­ турная функция суффикса состоит в превращении с его помощью словосочетания (обычно прилагательное + существи­ тельное) в существительное либо в оформлении заимствованного слова (ср. польск. grabarz, tragarz, где польский суффикс -arz выступает вместо немецкого суффикса -er в заимствованиях из немецкого языка — Gräber, Träger), т. е. семантика при этой сло­ вообразовательной процедуре не изменяется. Приставочное обра­ зование всегда сохраняет лексико-грамматический класс (часть речи) исходного слова, но семантика приставочного деривата не 2 1 АКД, Минск, 1969, стр. 5, 6. 9 Заказ 9 3 7 129 изменяется лишь в случае присоединения т. н. грамматической приставки. О структурной функции приставки можно говорить в том случае, когда ее присоединение изменяет только вид исход­ ного глагола (дарить — подарить, делать — сделать). Нижесле­ дующий пример демонстрирует три параллельные функции суф­ фиксов и приставок: Суффикс -к- Приставка по- Семантическая пионерка полить Модифицирующая овечка полетать Структурная зенитка подарить. Суффиксы, выступающие в семантической функции, исполь­ зуются и в качестве структурного элемента. Сходное явление можно отметить и у приставок. Мы имеем в виду те локальные значения приставок, которые совпадают с общим значением опре­ деленного глагола и растворяются в нем, в результате чего созда­ ется впечатление о том, что функция приставки — перфектива- ция исходного глагола, т. е. что она имеет только грамматиче­ ское значение, ср., .например, функции приставки раз- в рассечь, расколоть, распилить, разрубить-, пере- в перекреститься; вз- в вздорожать (приставка по- может выступать у обоих глаголов антонимичной пары дорожать — дешеветь, но вз- (движение вверх) — сочетается только с глаголом дорожать и с ним обра­ зует приблизительную видовую пару); по- в побелить, позоло­ тить, посеребрить; на- в написать, начертить, нарисовать, нама­ левать; и т. д. Разграничение видовых и локальных приставок в функции видовых (назовем их локально-видовыми) представляет большие трудности и проводится не всеми исследователями. 4. Акт словопроизводства, происходящий всегда путем анало­ гии к существующим словам, заключается в присоединении фор­ манта с определенным значением (здесь мы .не рассматриваем иные способы морфологического словообразования) .к производя­ щим основам (в случае префиксации производящей основой яв­ ляется исходное слово). Иначе обстоит дело при диахрониче­ ском подходе. При возникновении новых значений форманта решающую роль играет словообразующая основа. В глаголе секануть суффикс -ану- имеет значение резкого, энергично про­ изведенного однократного действия, он содержал это значение до акта словопроизводства и, присоединяясь к глаголу (сечь) образовал его дериват с соответствующим дополнительным от­ тенком. При историческом рассмотрении можно отметить, что в русском языке этот суффикс имел первоначально только зна­ чение однократности, т. е. был алломорфом (при труднопроиз­ носимых сочетаниях согласных) суффикса однократности -ну- (ср. сохранение этого значения в глаголах кашлянуть, рвануть). Под влиянием глаголов разговорного языка со значением рез­ кого, энергично произведенного действия этот суффикс получает 130 значение энергично произведенного однократного действия 2 2. Первоначально приставки имели одно или несколько локаль­ ных значений, соотносимых с соответствующими значениями на­ речий-предлогов, т. е. приставка, присоединяясь ,к глаголу, локально уточняла действие, обозначаемое исходным глаголом, отсюда соотносимость приставочных дериватов с локальными предлогами, сохраняемая нередко и сейчас (войти в комнату, забежать за угол и т. д.). Затем происходит частичная утрата локального значения (как представляется, ни одна приставка русского языка не утратила полностью своего локального зна­ чения — первичного или вторичного, нередко утверждают, что приставка по- лишена локального значения 2 3, но ср. глаголы посеребрить, позолотить, где по- выступает в локальном значе­ нии — совершение действия но поверхности предмета), наряду с локальным значением появляются нелокальные — временные, (Количественные и собственно видовые. Появление грамматиче­ ских значений приставок, принципы их отграничения от лекси­ ческих значений — проблемы трудные и мало изученные. Как справедливо пишет И. Немец: «... вряд ли можно называть глагольную приставку чистовидовой там, где нам неясен ее собственный смысл» 2 4. Мы еще мало знаем о причинах делокализации той или иной приставки. Счастливым исключением является указанная рабо­ та И. Немца, в которой рассматривается история славянской приставки ро-. И. Немец показал, что обилие локальных значе­ ний приставки ро- (и прежде всего — наличие противополож­ ных значений — удаления и приближения) было причиной утраты приставкой ро- первоначальных локальных значений. Как можно предположить, становление видовых значений при­ ставки происходило, прежде всего, в том случае, когда значение приставки совладало с общим значением глагола, т. е. следую­ щим путем: локальное значение — локально-видовое — видо­ вое. Ср. современные пары дорожать — вздорожать, пахать — вспахать, обычно оцениваемые как видовые, где приставка сохраняет значение «направленность вверх». Возникновение вторичных — локальных, количественно-вре­ менных, видовых (прежде всего — локально-видовых) — зна­ чений приставки обусловлено взаимодействием приставки и гла­ гола. Сдвиг в семантике приставочного глагола, появление пере­ носного значения, а затем образование новых приставочных гла­ голов по аналогии к этому — типовому — глаголу приводят к 2 2 П. С. С и г а л о в, Глаголы с суффиксом -ону- (-ону-) в русском языке, «Ученые записки ЛГУ», серия филологических наук, вып. 68, 1963. 2 3 А. Н. Т и х о н о в, Чистовидовой префикс по- в русском языке, стр. 65. 2 4 I g o r N e m e c , О s l o v a n s k e p f e d p o n š р о - s l o v e s n e , S l a v i a , г . X X I I I „ sešit I, Praha, 1954, стр. 3. 9* 131 закреплению нового, вторичного значения за приставкой. В от­ дельных случаях новое значение приставки формируется путем концентрации в приставке значения приглагольного члена. Так, (Количественное значение приставки по- (действие распростра­ няется на все субъекты или все объекты) является абсорбцией результативным глаголом контекста со значением охвата всех предметов, ср. побить (всех врагов), побросать (все книги). Третья причина появления новых значений приставки — каль­ ки, перевод иноязычных глаголов. Так, в русском языке при­ ставка съ под влиянием калькированных глаголов церковно­ славянского языка, где съ- передавало греческую приставку совместности syn-jsijm-, получала значение «действие, выпол­ ненное вместе с кем-то», перенимая это значение у приставки су- и превращая ее в мертвый формант. Ср. вытеснение старой приставки новой в русских словах сосед, соперник при укр. cycid, суперник, польск. sqsiad, устар. sqpierz. Роль генератора новых значений приставки играют исход­ ные, типовые, наиболее общие и наиболее употребительные гла­ голы, по образцу которых создаются новые глаголы, формируя тем самым новое значение приставки. Определение этих типо­ вых глаголов — узлов семантического развития приставки — представляется нужной и важной задачей исторического изуче­ ния приставочного глагольного образования. Удачно определяет эти типовые глаголы, исходные для семантической эволюции польской приставки od(e)-, В. Сьмех, очень содержательная •статья которого может служить образцом исторического изуче­ ния славянских приставок 2 5. Поэтому я позволю себе изложить ее основные положения. В. Сьмех выделяет в современном польском языке пять ос­ новных значений глагольных дериватов с приставкой od(e)-\ 1) удаление, отделение, отрыв: odbiec, odciqgnqc 2) исполнение, окончание чего-либо: odcelebrowac, oddeklamowac 3) ответ, от­ ветное действие: odbaknqc, ocldepeszowac, odpisac 4) возвраще­ ние к предыдущему состоянию: odbudowac, odchudzac 5) дей­ ствия, противоположные тем, которые выражаются однокорен- ными глаголами с приставками na-, przy-, u-, z-, za-\ odstroic, odlepic, odpolitycznic. Пятая группа, как представляется, выде­ лена неудачно: 1) во-первых, нарушен принцип деления, 2) зна­ чение этих образований можно свести к значению дериватов первой группы, что отмечает и сам автор (стр. 48). В. Сьмех считает первое — локальное — значение исходным и просле­ живает пути формирования остальных значений приставки. 2 5 W . S m i e c h , K s z t a l i o w a n i e s i g f u n k c j i s e m a n t y c . z n y c h c z a s o w n i k o w e g o przedrostka od/е/ — w jgzyku ogölnopolskim, Z polskich studioxv slawistycznych, Seria 3, Warszawa, 1968. 132 В первой группе выделяется, прежде есего, локальная функция приставки при глаголах движения: odbiec, odejšc. Другие при­ надлежащие к этой группе слова образованы по образцу неко­ торых, наиболее общих глаголов. Так, глаголы odcedzic, odciosac, oddoic, oddestylowac возникли по образцу глаголов oddzielic, odjqc и обозначают «oddzielic (odjqc) cedzqc, cioszqc, dojqc». Такая зависимость подтверждается и хронологически — време­ нем появления исходного и аналогических глаголов. Типовым глаголом для второй группы является odbyc, обо­ значавший вначале «удалять от себя, удаляться от чего, осво­ бождаться». Префикс od- обозначал здесь расстояние от какого- либо пункта. Это значение odbyc изменилось в «выполнить, за­ кончить», ср. совр. фразему odbyc praktyk§. По этому образцу возникли глаголы odcelebrowac, oddzwonic, odegrac и др. Эти глаголы представляют собой вербализацию словосочетаний с глаголами odbyc: oddzwonic — odbyc dzwonienie, odegrac — odbyc gr§ . . . Исходными глаголами для третьей семантической группы были oddac и образованные по его образцу odplacic, odpowied­ ziec. Oddac первоначально обозначало dac (od siebie), затем получило значение zwrõcic. По образцу этого глагола возникли odplacic, odpowiedziec. Затем по аналогии к oddac образова­ лись odszkodowac (т. е. oddac, zwrõcic szkod§), odwetowac-, по образцу odplacic — odpracowac = odplacic pracq (pracujqc)\ по образцу odpowiedziec — odbqknqc, odb§bnic, oddepeszowac — это вербализация сочетания глагола odpowiedziec и существи­ тельного: oddepeszowac — odpowiedziec depeszq. . . Исходными для глаголов четвертой группы были слова-каль­ ки латинских глаголов. Латинский префикс re- обозначал уда­ ление (referi, refigo) и вторичное действие (повторение ранее совершенного действия): recolligo, recolo. В случае адъективно­ го происхождения глагол обозначал возвращение к исходному состоянию. Первое значение польский язык передавал пристав­ кой od-, поэтому и для второго значения была использована та же приставка. Так появились глаголы odnawiam (renovo), odradzam (renascor). Порядок рассмотрения отдельных значе­ ний приставки od- в работе В. Сьмеха соответствует хронологии появления этих значений. 5. Таким образом, можно установить определенные парал­ лели в приставочном образовании глаголов и суффиксальном образовании существительных, в функционировании соответст­ вующих формантов. Очень трудна задача разграничения синхро­ нических и диахронических моментов в словообразовании. Здесь, как представляется, соотношение форманта и произво­ дящей основы различно. Для синхронии формант и словообра­ зующая основа — два взаимосвязанных, взаимодействующих, но 133 наделенных самостоятельным значением элемента, образующих свободное сочетание частей. В языке могут существовать и мор­ фемные фразеологизмы, где общее значение слова не является суммой значений производящей основы и форманта. В появле­ нии новых значений — а это относится к области диахрониче­ ского словообразования — важное место занимает взаимодей­ ствие форманта и производящей основы. В результате измене­ ния значения производного слова в нем нарушается прежняя структурно-семантичаская схема. По аналогии к этому слову могут появиться новые слова, закрепляющие новое значение форманта, создающие ответвления старого словообразователь­ ного типа. При диахроническом изучении морфологического сло­ вообразования важной задачей является выделение таких исход­ ных, типовых дериватов,являющихся родоначальниками новых семантических групп слов, а тем самым — и новых значений формантов. Статья поступила в редакцию в январе 1972 г. 134 МОРФОЛОГИЧЕСКИЕ ФРАЗЕОЛОГИЗМЫ И МОРФЕМНО-СЛОВООБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ЧЛЕНИМОСТЬ СЛОВ П. С. Сигалов Изучением структуры свободных словосочетаний занимается синтаксис, изучение структуры связанных словосочетаний — об­ ласть фразеологии. Уже давно было обращено внимание на принципиальное сходство структуры слова и словосочетания и необходимость одинакового подхода к исследованию этих структур. Так, польские лингвисты Ян Розвадовский и Ян Лось писали о сходстве структуры слова и словосочетания и использо­ вали двучленное деление при анализе этих конструкций В слу­ чае анализа многоморфемного слова, может быть, следовало бы говорить, во-первых, о морфемном синтаксисе, который изучает слова, стоящие из свободных, поливалентных морфем, эти сло­ ва делимы как в плане словообразовательном, так и в плане морфемном; во-вторых, о морфемной фразеологии, изучающей слова, в состав которых входят морфемы с ограниченной валент­ ностью (Чарльз Хокетт указывает: «Если бы мы хотели про­ извести классификацию морфем какого-либо языка в зависи­ мости от свободы, с которой они вступают в различные ком­ бинации, мы получили бы непрерывную цепь различных сте­ пеней свободы и уникальные морфемы оказались бы на вер­ шине этого ряда» 2). Слова последней группы в одном случае членимы в плане словообразовательном (что обязательно пред­ полагает и морфемное членение), ср. попадья, пастух; в другом делимы лишь в плане морфемном. При этом: а) одна из морфем является уникальной, одно- или двухвалентной, ср. попадья, пастух, любовь, туризм, букинист, брусника, клубника, малина, смородина-, б) одна из морфем уникальна лишь в смысле семанти- 1 См. Jan Rozwadowski, Wortbildung und Wortbedeutung, Heidel­ berg, 1904, passim; Jan Los, Gramatyka polska, cz. II, Lwow-Kraköw- Warszawa, 1925, раздел «Zasada ustroju wyrazow». 2 Цит. по Charles F. Hocket t, Kurs jgzykoznawstwa wspölczes- nego, Warszawa, 1968, стр. 149. 135 чеслом: в данном значении она выступает лишь в этом слове, ср. рус. молодец Ф молодой человек, но слепец = слепой человек, глупец = глупый человек, удалец = удалой человек-, ср. укр. молодиця — замужняя женщина, «уже немолода молодиця» (I. Нечуй-Левицький). Слова группы б) в статье не рассмат­ риваются. Слова групп а) и б) и составляют морфологические фразео­ логизмы, состав которых можно анализировать, перенося на морфемный уровень принципы анализа «обычного», синтаксиче­ ского фразеологизма. Эту мысль применительно к русскому язы­ ку высказал И. А. Мельчук. 3 В данной статье мы рассматриваем проблему морфемной и словообразовательной членимости слов в связи с таким расширенным пониманием фразеологизма. Поливалентные морфемы, выступающие в словообразова­ тельно делимом слове, можно сопоставить со словами в свобод­ ном словосочетании (ср., например, дом-ик — маленький дом, слеп-ец — слепой человек). Одновалентные морфемы, выступаю­ щие в отдельных случаях в словообразовательно членимом сло­ ве и чаще — в словах, делимых лишь в плане морфемном, мож­ но сравнить с одновалентными словами, входящими в состав фразеологических единиц. Ср. слово попадья и выражение по­ пасть впросак. Суффикс -адья одновалентен, он соединяется только с морфемой поп-, которая является многовалентной, сво­ бодной. Слово впросак также одновалентно, оно сочетается со словом попасть, образующим и свободные словосочетания. Со­ поставляя слово туризм и фразему страх берет, можно отме­ тить, что корневая морфема тур- имеет ограниченную способ­ ность соединяться с другими морфемами, она двухвалентна (ср. турист)-, во фраземе страх берет глагол берет (в значении «ох­ ватывает») также обладает ограниченной валентностью: он соединяется со словами злость, досада и не образует сочетаний, например, со словами восторг, восхищение. Противники морфемного членения основ типа буженин-а г малин-а 4 указывают, что т.н. остаточное значение морфемы и значение свободной морфемы располагаются на различных 3 И . Л . М е л ь ч у к , О б о б щ е н и е п о н я т и я ф р а з е о л о г и и ( м о р ф о л о г и ч е ­ ские «фразеологизмы»). Проблемы фразеологии и задачи ее изучения в выс­ шей и средней школе. Череповецкий пединститут, 1965, стр. 13; отметим и другие работы, посвященные анализу фразеологичности слова: М. В. Панов, О слове как единице языка (Уч. зап. МГПИ им. Потемкина, т. LI, кафедра рс. языка, вып. 5, 1956); Н. А. Я н к о - Т п и и и ц к а я. Фразео- логичность языковых единиц разных уровней языка (Изв. АН СССР, серия яз. и лит. 1965, вып. 5); L. Zawadowski, Podzielnošc morfologiczna а znaczenie wyrazu (Zeszyty naukowe Uniwersytetu Wroctawskiego, Seria A, N5, Jf-zykoznawstwo, 1957): L. Zawadowski, Lingwistyczna teoria jfzyka, Warszawa, 1966, str. 479—480. 4 См., например: A. Boguslawski, О zasadach analizy morfolo- gicznej, Biuletyn Polskiego Towarzystwa Jgzykoznawczego, XVIII, 1959. 136 плоскостях. Мы понимаем, что обозначает морфема малин-, морфема рам- (в слове рам-к-а), но трудно определить, что обозначают морфемы мал-, кал-, бужен- в словах малина, кали­ на, буженина. Но ведь и лексическое значение слова также рас­ полагается на разных плоскостях: выделяется, с одной стороны, собственно лексическое значение, выступающее в отдельно взя­ том слове и в словосочетании, с другой стороны, фразеологиче­ ское значение слова, реализуемое только при его употреблении во фраземе. Значение свободных, поливалентных морфем можно сопоставить со значением слов при их свободном употреблении, значение морфем с ограниченной валентностью, т. н. остаточное з-начение, можно сравнить с фразеологическим значением слова. Семантические классы слов, объединенных общим конечным элементом (нас пока не интересует, суффикс это или нет), мож­ но подразделить на три разряда. В состав первого входят сло­ ва, каждое из которых словообразовательно членимо, т. е. ря­ дом с ^которым имеется исходное (мотивирующее) слово. Ср., например, названия действующего лица на -чик-, -щик (единич­ ные исключения — закоперщик, поручик, прапорщик). Второй разряд составляют слова, из которых одни делимы в плане сло­ вообразовательном, т. е. рядом с (которыми выступают мотиви­ рующие слова, а другие не членимы на словообразовательные элементы. Отношение между этими двумя группами может быть (количественно) различным. Ср., например, названия детены­ шей, где среди слов типа гусенок, мышонок находится и слово­ образовательно не членимое ребенок. Сюда также относятся названия лиц на -ист, где рядом со словами моторист, парашю­ тист, телеграфист выступают слова акмеист, букинист, турист, не имеющие мотивирующих слов. Третий разряд составляют семантические классы слов, не делимых словообразовательно. Ср. названия минералов боксит, апатит, малахит, пирит, озоке­ рит, доломит, селенит, фенакит, марказит. Единичные исклю­ чения: фосфорит (оставляем пока в стороне поздние образова­ ния типа сибирит, байкалит). Слова первого разряда делимы как в плане словообразова­ тельном, так и в плане морфемном. Во втором разряде высту­ пают отдельные слова, членимые лишь с точки зрения морфем­ ного анализа (ребенок, букинист). Слова третьего разряда де­ лимы в плане морфемном, они представляют собой морфологи­ ческие фразеологизмы (как и отдельные слова второго разряда), словообразовательных элементов в них выделить нельзя. На морфемное членение слов, не делимых в плане словооб­ разовательном, влияют следующие факторы: 1) ощущение носи­ телями языка семантической общности, принадлежности к одно­ му и тому же семантическому разряду слов с общим формаль­ ным элементом; 2) моносемия общего формального элемента; 3) наличие в данном семантическом классе отдельных словооб­ 137 разовательно делимых слов. Все эти факторы могут взаимодей­ ствовать. Если в семантический класс, в котором некоторые слова делимы в плане словообразовательном, входят слова немоти­ вированные, то в них выделяется тот же элемент — по аналогии к первой группе слов. Ср., с одной стороны, голубика, черника, костяника, моченика и клубника, брусника, ежевика, с другой стороны. Особенно отчетливо это выступает в случае однознач­ ности общего элемента. В украинском языке десять названий месяцев оканчиваются на -ень. Это, главным образом, мотиви­ рованные слова: березень, квпень, травень, червень, липень, серпень, вересень, жовтень. В двух случаях, как кажется, можно говорить об отсутствии мотивированности: с1чень, груденъ. Еди­ ный способ оформления названий месяцев в украинском языке (-ень), выделение суффикса в словах словообразовательно раз­ ложимых делают возможным его вычленение и в словах с1чень, грудень. Именно о таком ощущении суффикса свидетельствует попытка универсализации этого словообразовательного типа в украинских говорах: лютень, листопадень, вместо литературных лютий, листопад. Польские существительные adwersarz (противник, оппонент), bakalarz (бакалавр), dygnitarz (сановник), grabarz (могиль­ щик), tragarz (носильщик) не делимы с точки зрения словооб­ разовательной, но в них выделяется суффикс -arz по аналогии к словам типа pisarz (писатель), piekarz (пекарь), которые в польском языке мотивированы. Т. н. связанные основы (типа туризм — турист) нередко относят к разряду словообразовательно членимых в отличие от непроизводных слов типа малина. Вряд ли это верно, так как в словах со связанной основой корневая морфема (типа тур-) обладает только остаточным значением, значением фразеологи­ ческим, как и слова с одновалентным корнем (типа мал- в ма- лин-а). Разница лишь в том, что в случае связанных основ ко­ рень двух- или трехвалентен. По отношению к этим словам так­ же следует говорить, очевидно, только о возможности морфем­ ного членения, опирающегося на допустимую замену одного суффикса другим и на аналогию к другим словам того же клас­ са (например, марксизм — марксист), которые словообразова­ тельно членимы. Переходный случай будут составлять слова типа доцент, студент с одновалентной корневой морфемой, которые входят в тот же семантический класс, что и слова, имеющие связанную основу (напр., оппонент, конкурент). Как слова типа оппонент, конкурент, так и слова типа доцент, студент делимы лишь в пла­ не морфемном, так как их корневые морфемы связаны. Деление основывается на семантическом единстве словесного ряда, лри- 138 метой которого выступает суффикс -ент. Ср. невозможность вы­ деления этого суффикса ,в словах типа элемент, патент. Выше указывались причины, способствующие выделению суффикса в ряду словообразовательно не членимых слов (се­ мантическое единство ряда, однофункциональность суффикса, наличие отдельных словообразовательно членимых слов в этом ряду). О выд елимости морфемы в словообразовательно не дели­ мых словах говорит и словообразовательное поведение слов, входящих в состав данного семантического класса с общим элементом. Такие слова образуют сходные словообразователь­ ные ряды. Ср. поведение словообразовательно не членимых малина, калина и словообразовательно разложимого маслина: малина — малинка — малиновый — малиновка — малин­ ник, калина — калинка — калиновый — Калиновка (топоним) — калинник, смородина — смородинка — смородиновый — смородинов­ ка — смородинник, рябина — рябинка — рябиновый — рябиновка — рябинник, и маслина — маслинка — маслиновый — (не отмечено) — маслинник (оливковая роща 5). Ср. невозможность образования подобных рядов от а) слов с омонимичными суффиксами: телятина, буженина-, горошина, жемчужина-, псина; б) слов того же семантического класса, но без суффикса -ина; крыжовник, клубника, барбарис. Правда, вишня дает тот же словообразовательный ряд, что и калина. Даже ,в случае отсутствия в семантическом ряду слов моти­ вированных при отчетливо ощущаемом единстве ряда выделя­ ется его общий .компонент. В русском языке слова на -ит обо­ значают чаще всего минералы или болезни. Названия минера­ лов на -ит в подавляющем большинстве не мотивированы на русской почве, ср. пирит, озокерит, апатит, доломит, селенит. Наличие элемента -ит, общего для всех слов, принадлежащих к одному семантическому классу — названия минералов, приве­ ло к выделению особого — русского — суффикса, а затем и к возможности образования мотивированных слов, т. е. слов чле­ нимых и в плане словообразовательном. Суффикс превратился в словообразовательный формант. Ср. названия минералов и строительных материалов: байкалит (Байкал), лиственит (лист­ венный), сибирит (Сибирь), березит (Березовский район), ка­ мышит (камыш), соломит (солома) и т. д. 5 В . Д а л ь , Т о л к о в ы й с л о в а р ь ж и в о г о в е л и к о р у с с к о г о я з ы к а , 1 9 5 6 , т . I I , стр. 303. 139 Ясно, что в этом случае мы имеем дело с диахроническим функционированием элемента -ит в русском языке. Таким образом, морфемное и словообразовательное членения охватывают не полностью совпадающие разряды слов. Функцио­ нирование морфемы и словообразование — явления различные, но тесно между собой связанные и взаимодействующие. Функ­ ционирование морфемы в языке при увеличении ее валентности (например, при заимствованиях) делает ее потенциальным кан­ дидатом на роль словообразовательного форманта. Ограничен­ ность словообразовательной активности форманта обусловли­ вает уменьшение валентности соответствующей морфемы, превращая слово, в котором оно выступает, в морфологический фразеологизм. Статья поступила в редакцию в январе 1972 г. 140 ИСТОРИЯ РУССКИХ ОГРАНИЧИТЕЛЬНЫХ ГЛАГОЛОВ П. С. Сигалов Приставка по-, как отмечают многие лингвисты, является самой неопределенной из всех славянских приставок Трудно­ сти изучения глаголов с приставкой по- начинаются уже при анализе современного материала : сохранила ли эта приставка в современных славянских языках локальное значение, соотно­ симы ли приставка по- и соответствующий предлог в локаль­ ном значении? К. А. Тимофеев считает, что «по—- одна из не­ многих приставок, не имеющих в современном русском языке пространственного значения» 2; по мнению А. Н. Тихонова, «при­ ставка по- в русском языке совершенно утратила свои простран­ ственные значения» 3. К. А. Тимофеев пишет: «В «Грамматике русского языка» АН СССР указывается (ч. 1, стр. 597) одно из значений приставки по-: «распространение действия лишь по поверхности предмета». Нам представляется, что это не значе­ ние приставки по-, а значение соответствующих бесприставоч­ ных глаголов. Ведь «распространение действия лишь по поверх­ ности предмета» обозначают не только приставочные формы попудрить, посеребрить, позолотить, помазать, но и бесприста­ вочные пудрить, серебрить, золотить, мазать. По- здесь вносит только оттенок законченности» 4. Но взаимозависимость при­ ставки и глагола можно объяснить иначе : приставка по- именно потому и присоединяется к глаголам типа золотить, серебрить, что она, как и глаголы, обозначает совершение действия по по­ верхности предмета. Совпадение значения глагола и локального 1 А . L e s k i e n , G r a m m a t i k d e r a l t b u l g a r i s c h e n / a l t k i r c h e n s l a v i s c h e n / Sprache, Heidelberg, 1909, стр. 166; О. H u j e r, Slovanskä deklinace jmennä, Praha, 1910, стр. 29. 2 К . А . Т и м о ф е е в , О ф у н к ц и я х г л а г о л ь н о й п р и с т а в к и п о - в р у с ­ ском языке. Вопросы языка и литературы, вып. I, часть I, Новосибирск, 1966, стр. 21. 3 А . Н . Т и х о н о в , Ч и с т о в и д о в о й п р е ф и к с п о - в р у с с к о м я з ы к е . Т р у д ы Самаркандского ГУ, Новая серия, вып. 118, Исследования по русскому язы­ ку, Самарканд, 1962, стр. 65. 4 К . А . Т и м о ф е е в , у к а з . с о ч . , с т р . 2 1 . 141 характера приставки растворяет ее семантику, в результате чего ее значение расценивается только как результативное или видо­ вое 5. И. Немец считает, что приставка ро-(по-) в современных славянских языках может иметь локальное значение и приводит пример такого ее использования : liti — politi6. Кроме локаль­ ного, приставка по- в современном русском языке может иметь и количественно-временные значения. Так, по- выступает в начи­ нательном значении : присоединяясь к глаголам направленного движения, она образует одну из групп начинательного способа действия (пойти, побежать). Она, далее, обозначает ограничение времени протекания действия, выраженного производящим гла­ голом, так формируются глаголы ограничительного (делимита- тивного) 7 способа действия (посидеть, почитать), причем при­ ставка по- является единственным средством образования гла­ голов этого способа действия. По- может иметь дистрибутивное значение, значение охвата действием всех субъектов либо всех •объектов, мыслимых в данной ситуации (похватать, пошвырять). Наконец, по- иногда выступает в чистовидовом, грамматическом значении (дарить — подарить). По- используется у русских по происхождению двувидовых глаголов для устранения двувидо- вости : женить — поженить, ранить — поранить, велеть — по­ велеть. По- — приставка, которая, по мнению исследователей, раньше других приставок приобрела видовое значение; так, 3. Кошмидер считает, что это относится еще к эпохе балтосла- вянского единства 8. Кроме того, приставка по- иногда высту­ пает в «эмоционально-экспрессивной функции», по определению Ю. Трыпуцько, которая выражается в том, что приставки не влияют на значение исходного глагола и его вид, «а имеют целью лишь увеличение чувственного потенциала этого глаго­ ла» 9. Причем анализ соответствующих примеров Ю. Трыпуцько начинает с образований, имеющих приставку по-: она чаще дру­ гих выступает в этой функции. Его примеры : повырвало, повы­ ломало, повыбросило, пол. porzucic. Ср. Я правду о тебе порас­ скажу такую... (Грибоедов). Нередки случаи, когда только глагольного контекста (т. е. приставочного глагола) недостаточно для эксплицитного выра­ жения значения приставки, оно проявляется лишь в более широ­ ком контексте, ср. побросал полчаса и перестал — побросал 5 См. Mark V е у, Les preverbes «vides» en tcheque moderne, Revue des etudes slaves, tome XXIX, fa sc. 1—4, Paris, 1952. 6 I g o r N e m e c , О s l o v a n s k e p r e d p o n e p o - s l o v e s n e , S l a v i a , r o c n i k XXIII, Praha, 1954, sešit I, стр. 2. 7 Ю . С . М а с л о в , С и с т е м а о с н о в н ы х п о н я т и й и т е р м и н о в с л а в я н с к о й аспектологии. Вопросы общего языкознания, Л., 1965, стр. 75. 8 Е . K o s z m i e d e r , N a u k a о a s i p e k t a c h c z a s o w n i k a p o l s k i e g o w z a r y s i e . Pröba syntezy. Wilno, 1934, стр. 193. 8 J . T r y p u c k o , О p e w n e j n i e d o s t r z e ž o n e j f u n k c j i p r z e d r o s t k õ w c z a s o w - nikowych w jgzyku rosyjskim, Slavisticna Revija, 3, 1950, Ljubljana, стр. 342. 142 всех за борт. Если предположить, как это нередко делается, что приставка приобретает то или иное значение, сочетаясь с гла­ голами определенного типа, становится непонятным появление таких глаголов-омонимов. Эти значения приставки по- в большинстве своем присущи всем славянским языкам 1 0, было бы интересно сравнить, как функционирует приставка ро- (по-) в современных славянских языках. С исторической точки зрения важной задачей является изучение семантической эволюции приставки по- в каждом от­ дельном славянском языке и сравнение этих данных: необхо­ димо установить, как соотносятся во времени локальные, коли­ чественно-временные и видовое значение приставки по-, что по­ служило причиной именно такого ее развития. Для русского языка важной задачей является изучение происхождения глаго­ лов типа почитывать, пописывать, которые не являются видовой парой к одновидовым делимитативным глаголам. Соотношение типов пописать — пописывать нарушает обычное в русском языке формирование видовых пар при имперфективации. Настоящая статья посвящена одному из вопросов, возникаю­ щих при изучении приставки по формированию приставочных глаголов, в которых по- обозначает ограничение протекания действия, глаголов т. н. ограничительного (делимитативного) способа действия в русском языке. Прежде всего необходимо остановиться на первоначальных значениях приставки ро- (по-) в славянских языках, их утрате и изменении. Этим проблемам посвящена содержательная статья чешского лингвиста Игоря Немца п. 2. «Как известно, приставки имели общее начало с предло­ гами; этим общим началом было первоначально самостоятель­ ное слово — наречие, которое точнее обозначало (обозначало факультативно либо уточняло) локальное отношение глаголь­ ного действия, обозначенное уже простым падежом. Из этого наречия места возникла в стабильной превербальной позиции приставка, в стабильной адноминальной позиции — предлог; при этом преимущественное превербальное положение и недо­ статочное количество предлогов в самых старых памятниках индоевропейских языков свидетельствует о том, что приставоч­ ный тип более древний, чем предложный. Развитие приставоч­ ного и предложного типов в обозначении локального отношения (например, отделения) мы можем доказать старочешскими при­ мерами и схематически изобразить так: 1 0 I. N ё m е с, указ. соч., стр. 2. 1 1 I. N ё m е с, указ. соч., (И. Немец опирается на положения книги Fr. Trävnicek, Studie о сезкёш vidu slovesnem, Praha, 1923, мы излагаем теорию развития предложно-приставочных конструкций по рабо­ те И. Немца, где она дается в связи с историей глаголов с приставкой ро-). 143 I тип ceho stüpiti (отделение обозначено простым генетивом- аблативом): tehdy knšz Pelhžim biskupstva stilpi, knez Jan na biskupstuo vstüpi... II тип ceho ot stupiti (отделение точнее обозначено наречием) III тип ceho otstiipiti (отделение точнее обозначено приставкой): (Rusi) byli svych modi odstupiece... IV тип от ceho stüpiti (отделение точнее обозначено предло­ гом): ср. рус. от старичков не ступит за порог — Грибоедов V тип ot ceho otstiipiti (отделение точнее обозначено приставкой и предлогом): od zleho svete odstupe... В этом развитии даны результаты, очень важные для выясне­ ния первоначальных вещественных значений глагольной при­ ставки: а) первоначальной функцией глагольной приставки было более точное обозначение (факультативное обозначение либо уточнение) локального отношения глагольного действия, обозначенного уже простым падежом; первоначальными веще­ ственными значениями глагольных приставок были, следова­ тельно, значения локальные, т. е. прежде всего определение места либо направления действия по отношению к материаль­ ному объекту; в) поскольку приставка и предлог обозначали в принципе то же, что и соответствующий простой падеж, на первоначальное значение приставки указывает нам соответ­ ствующая падежная конструкция (тип I stüpiti ceho и тип 111 otstiipiti ceho), особенно наглядна предложная конструкция (тип IV (ot)stüpiti ot ceho). Мы не должны забывать что пред­ ложный тип более поздний, чем приставочный, что не каждое старое локальное значение приставки имеет опору в предлож­ ной конструкции того же адвербиального происхождения» 1 2. Исходя из этих принципиально важных для изучения исто­ рии приставочного словообразования положений И. Немец ре­ конструирует первоначальные значения славянской приставки ро-. Для определения значения приставки он использует сле­ дующее: 1) значение приставки в старых приставочных образо­ ваниях славянских языков; 2) конструкции с соответствующим падежом; 3) сравнение с родственными индоевропейскими фор­ мами; 4) замену приставки (в данном или в других славянских языках) другой приставкой, имеющей то же локальное значение. Исходя из того, что старые славянские дериваты с ро- были образованы от глаголов, которые употреблялись с Genetiv'oM, Dativ 'oM и Accusativ 'oM, И. Немец предполагает, что глаголь­ ная приставка ро- первоначально точнее определяла местное отношение — аблативное, дативное и аккузативное 1 3. У гла­ голов, употреблявшихся с Genetiv 'oM, приставка ро- первона­ 1 2 I . N e m e c , у к а з . с о ч . , с т р . 3 — 4 . 1 3 Там же, стр. 5. 144 чально имела значение отделения (аблативное). В глаголах, выступавших с Dativ'oM, приставка ро- имела значение простого приближения, которое обозначает славянский предлог къ либо •приставка pri-, Таким образом, .приставка ро- в глаголах, соче­ тавшихся с Genetiv'oM и Dativ'oM, могла обозначать противо­ положное: отделение, удаление и приближение (например, в poiti). «Исчезновение падежных конструкций (напр., о1ъ zemljg...), адвербиализация конструкций (domovi и подобн.) и другие изменения превращали это омонимичное единство в «непосильное»; оба первоначальных локальных значения при­ ставки ро- в типе poiti исчезали; приставка ро- теряла свою выразительность, а поскольку она вытеснялась более вырази­ тельными приставками цели или удаления, она приобретала новые функции, абстрактные: чистовидовую и начинательную (рус. пошел, полетел), футурализующую (poidg, ponesg, огра­ ничительную (чеш. pojiti — «popojiti») и т. д.» и. В конструкции «глагол + Locativ -j- ро (в значении pri)» развитие значения приставки ро- зависело от объекта при гла­ голе — обозначал ли он живой или неживой предмет. В пер­ вом случае, предполагает И. Немец, локальное адессивное зна­ чение специализировалось в значение «вместе с кем» и далее — «в пользу кого» (ср. для первого рус. подруга, для второго — Уж постоим мы головою). Во втором случае (обозначение не­ живого предмета) значение приставки ро- было сужено до зна­ чения «на». У глаголов движения значение «при локальном объ­ екте — на объекте» специализировалось в значение предлога ро- «вдоль и по поверхности объекта». Эти значения развились из первоначального значения наречия ро — после, post. «Много­ численная группа глаголов этого типа (politi — polivati) по­ служила источником возникновения продуктивной до сих пор категории деноминативных сложений с ро- (posbrebriti, pozlatiti, povapbniti, pokaliti и т. д., где приставка ро- имеет свою старин­ ную локальную функцию: она придает глаголу значение полного поражения (покрытия) объекта действием» 1 5. И. Немец считает, что если аблативный и дативный типы исчезли под влиянием омонимии противоположных значений, то аккузативный тип остался в своем основном значении до сих пор живым 1 6. Мы потому столь подробно остановились на изложении основных положений работы И. Немца, что она, во-первых, имеет методологическое значение для изучения славянских при­ ставок, во-вторых, показывает причины утраты ряда первона­ чальных локальных значений приставки ро- (по-) и пути появ­ ления новых ее значений. Правда, история возникновения но­ вых — прежде всего, количественно-временных — значений при­ 1 4 I . N e r n e с , у к а з . с о ч . , с т р . 1 3 . 1 5 Там же, стр. 19. 1 6 Там же, стр. 21. 10 Заказ 937 145 ставки ро- {по-) не являлась целью работы И. Немца и только намечена в ней. 3. В современных славянских языках существует ограничи­ тельный (делимитативный) способ глагольного действия: при­ ставочные дериваты обозначают протекание действия, выра­ женного исходным глаголом, в течение какого-то ограниченного (неопределенного и обычно непродолжительного) периода. Если простой глагол несовершенного вида может иметь обстоятель­ ство времени, указывающее на то, что действие охватывает не­ которое ограниченное время, от него нередко возможно образо­ вание глагола совершенного вида с приставкой ро- (по-), кото­ рая способна выражать это временное ограничение действия самостоятельно, а в случае глагольной омонимии — в более широком контексте (ср. сидел полчаса — посидел полчаса, стоял недолго — постоял недолго). Ср. рус. полежать, постоять, пора­ ботать, попеть; укр. полежати, постояти, попрацювати, nocni- вати; белор. паляжаць, пастаяць, папрацаваць, папець\ польск. рoležec, postac, popracowac, pošpiewac, чешек, poležeti si (не- сов.) postati, словацк. poležaV (si), postäf, popracovaf (si), pose- dief (si), нижнелужицк. polažaš, postojaš, pošepaš (поступать — огр.), болг. полежа, постоя, поработя, попея; сербск. полежати, nocTojaTu, поседети, порадити (поработать). Делимитативные глаголы есть в балтийских языках, причем для этой цели используется приставка ра-, родственная славян­ ской ро- 1 7. Так, в литовском языке многочисленны образования с приставкой ра- в ограничительном значении, ср. pakalbeti — поговорить, pamiegoti — поспать, paverkti — поплакать, pažais- ti — поиграть, paalkti — поголодать и т. д. В латышском языке: pagulet — полежать, pasedet — посидеть, pastävet — постоять, palasit — почитать, padükt — погудеть, padärdet — погрохотать и т. д. Наличие ограничительных глаголов в славянских языках и в языках балтийских, сходное материальное выражение этой функции делают возможным предположение, что ограничитель­ ное значение рассматриваемой приставки относится к древнему периоду — праславянскому либо даже к балтославянскому. Од­ нако изучение старославянских и древнерусских фактов пока­ зывает, что в этих языках ограничительный способ действия на­ ходился в зачаточном состоянии, если вообще можно говорить о его наличии. В русском языке, как представляется, становле­ ние этого способа действия происходило на протяжении длитель­ ного периода и было связано с утратой приставкой по- старых 1 7 См., например, Э. А. Г алнайтите, Глаголы с приставкой по- в русском литературном языке XIX—XX вв. (соотносительно с родственными по образованию литовскими глаголами), АКД, М., 1959, стр. 9. 146 значений, приобретением и частичной утратой новых значений. Изучение формирования ограничительного способа действия в русском языке и является целью данной статьи. После того, как будет изучено развитие этого способа действия в отдельных сла­ вянских языках, можно будет определить, в каком виде он был представлен в праславянском языке и каковы пути его форми­ рования в славянских языках. Ю. С. Маслов считает, что этот способ действия существовал в праславянском языке позднего периода и получил «более полное развитие только в эпоху после формирования вида» 1 8. Авторы «Введения в сравнительно-исто­ рическое изучение славянских языков», очевидно, вслед за Ю. С. Масловым, говорят о существовании в праславянском языке ограниченно-длительного способа действия (речь идет о рассматриваемом глагольном типе) 1 9. 4. Выделение ограничительных глаголов в ранних памятни­ ках представляет большую трудность. Обилие различных зна­ чений приставки по- — локальное, результативное, вре­ менное, сохранение глаголов с делокализованной приставкой, которая в зависимости от контекста (глагольного и более широ­ кого) может получать некоторые дополнительные оттенки, не­ редкое неразграничение частичного и полного временного охвата, выражаемого той же приставкой по- (ср. совр. поспать — про­ спать), возможность перенесения семантики современных гла­ голов на их древнерусские соответствия очень осложняют ра­ боту. Ср. пример приводимого Ю. С. Масловым ограниченно- длительного глагола 2 0: 1она три дни въ китЕ поживъ (Суп- расльск. рук.). Здесь, как представляется, глагол не имеет огра­ ниченно-длительного значения, приставка передает полный охват действием какого-то периода (три дни), глагол должен быть переведен — прожить. Поэтому будем считать глагол ограничи­ тельным для первой фиксации только в том случае, если указан­ ное значение выражается не только приставкой, но и эксплицит­ но. В роли контекстуальных выразителей значения ограниченной длительности могут выступать придаточные предложения вре­ мени с союзами — дондеже, доколЕ, ограничительные наречия и предложные сочетания с общим значением «немного, мало»; об этом же говорит использование глаголов в деепричастной функции со значением обстоятельства времени типа полежавъ рече, полежавъ встаиха\ контекст типа совр. «полежит, да и 1 8 Ю . С . М а с л о в , Р о л ь т а к н а з ы в а е м о й п е р ф е к т и в а ц и и и и м п е р ф е к - тнвации в процессе возникновения славянского глагольного вида. Исследо­ вания по славянскому языкознанию, М., 1961, стр. 186. 1 9 Вступ до пор!вняльно-1сторичного вивчення слов'янських мов, КиТв, ук. соч., стр. 18. 2 0 Ю . С . М а с л о в , Р о л ь т а к н а з ы в а е м о й п е р ф е к т и в а ц и и . . . , с т р . 1 8 7 . В примерах из древнерусского и старославянского языков титла сохраняют­ ся, надстрочные знаки вынесены в строку, о замене букв — см. в начале сборника. 10* 147 встанетъ» (оба предшествующих случая являются частными моментами употребления ограничительного глагола в глагольной цепи, обозначающей ряд последовательных действий, что пред­ полагает ограниченность времени действия, обозначенного ранее употребленным глаголом), делимитативное «согласование» — употребление ограничительного глагола с существительным в родительном падеже с партитивным значением типа поел хлеба, ср. Они сели, посидели, песенок попели 2 1. В случае же, если при­ ставочные образования с по- выступают в пердуративном зна­ чении (полный временной охват) типа совр. просидеть, проле­ жать, для них характерны временные наречия и предложные со­ четания с общим значением «много, долго» либо модальный контекст типа ни единого часа не поживем, иногда пердуратив- ное значение реализуется в общем значении контекста, напри­ мер, когда речь идет о всей жизни и т. д. Такой подход необ­ ходим, так как нередко глаголы, выступающие в современном языке только как делимитативные, в древнерусском языке та­ кого значения могут не иметь, ср. совр. повоевать — «воевать некоторое время» и др.-рус. повоевати = «завоевать». Вспомо­ гательными приемами, позволяющими выделить в отдельных случаях делимитативные глаголы, является, во-первых, невоз­ можность образования от них (естественно, от переходных) страдательных причастий (прошедшего времени), во-вторых, невозможность образования от делимитативных глаголов сущест­ вительных, ср. др.-рус. Небонъ Адама невъздьрьжание оутробь- ное изведе и потопъ сътвори и содомьско попаление (Изб., 620— 621); Не похоули члвка николи же и похуления не приимеили въ всемь животЕ своемь (Изб., 295), ср. также помыслъ, похвала, погубление, посмЕяние, поругание — все эти отглагольные су­ ществительные образованы от результативных глаголов. Кажу­ щиеся исключения типа рус. постой, пол. pobyt (соотносимое в современном плане с pobyc) образованы от глаголов с пристав­ кой по- (ро-), уточнявшей место действия по отношению к не­ живому предмету и имевшей значение, близкое к значению «на-» 2 2. Используемые в работе факты русского языка взяты из сло­ варей, Картотеки словаря древнерусского языка XI—XVII вв. Института русского языка АН СССР (далее — ДРС), а также из некоторых произведений: 1. Повесть временных лет (далее — ПВЛ), изд. АН СССР, М.—Л., 1950. 2. Новгородская I летопись по Синодальному списку (да­ лее — Син.), изд. АН СССР, М.—Л., 1950. 3. Изборник 1076 года (далее — Изб.), М., «Наука», 1965. 2 1 Великорусские народные песни, собранные А. И. Соболевским, IV, 1898, стр. 252. 2 2 1 . N e m e c , у к а з . с о ч . , с т р . 1 5 . 148 4. Грамотки XVII — начала XVIII века (далее — Г рам.), М., «Наука», 1969. 5. Памятники русского народно-разговорного языка XVII столетия (далее — Пам.), М., «Наука», 1965. Нас, прежде всего, будут интересовать первые случаи фикса­ ции делимитативных глаголов, значение более ранних омоними­ ческих неделимитативных образований, контекстуальные усло­ вия реализации ограничительного значения. При анализе удоб­ нее будет исходить из определенных семантических групп гла­ голов, образующих в современном языке дериваты с пристав­ кой по-, которые имеют исключительно или окказионально огра­ ничительное значение. Выделены следующие группы: 1) глаголы состояния, 2) глаголы неопределенного, ненаправленного дви­ жения, 3) глаголы речи, 4) глаголы, обозначающие разного рода звуковые явления, 5) глаголы со значением физического действия, 6) глаголы, обозначающие различные психические про­ цессы и разного рода проявления человеческой деятельности. Каждая из этих групп представлена в работе несколькими гла­ голами, выражающими, как представляется, особенности своей группы. Наличие и значение выбранных глаголов сопоставляется с соответствующими фактами старославянского языка по рабо­ там А. Достала и Л. Садник — Р. Айтцетмюллера 2 3. I. Глаголы состояния (статальные глаголы) ПоболЕти. В ранних памятниках глагол имеет обычно результа­ тивное значение: ТЕмь же собою поболи собою поскърби и сьде очищения грЕхомъ проси (Изб., 184); И аште съгрЕшиши побо- лить съ тобою и съвЕта срдьчьнааго поставить (Изб., 407). Ста­ рославянское поболЕти Садник (88) переводит vom Mitleid er- fasst werden. Поскольку приставка не имела здесь первоначаль­ но временного значения и выступала в результативной функ­ ции, при глаголе могли стоять обстоятельства со значением ограничения и полного охвата. Значения, свойственные совре­ менной паре поболеть — проболеть, ,не разграничиваются. Ср., с одной стороны: На пути на борзЕ разболЕся-, мало поболЕвъ, преставися (Псковск. I лет. 2 4). А мы мало поболимъ зеленники I волхвы в домы своЯ приводим (Измарагд, I пол. XVI в., ДРС) и, с другой : ПриключисА емоу .. . нЕколико дши поболЕвшу 2 3 A n t o n i n D o s t ä l , S t u d i e о v i d o v e m s y s t e m u v s t a r o s l o v e n š t i n e , Praha, 1954 /далее — Достал/; L. Sadnik und R. Aitzetmüller, Hand­ wörterbuch zu den altkirchenslavischen Texten, Mouton — s'Gravenhage, 1955 /далее — Садник/. 2 4 И . И . С р е з н е в с к и й , М а т е р и а л ы д л я с л о в а р я д р е в н е р у с с к о г о языка (далее — СМ), М., 1958, т. II, 987. 149 и преставитисА (Житие Стефана Пермского, сп. конца XV — нач. XVI в., ДРС), И яко от сего много стому поболЕвшю и со слезами Бга помолившу, даже до поАса паки показа (Великие Четьи-Минеи, ДРС). Таким образом, как представляется, глагол в древнерусском языке не имел ограничительного значения, та или иная особенность совершения действия определялась при­ глагольными словами. Бесспорное ограничительное значение отмечено нами поздно: Лучше да поболиши малыя часы, не­ жели да мучитися во всю жизнь твою (Книга . .. земледетелная, 1705 г., ДРС). Ср. в «Словаре Академии Российской» 2 5: «поба­ ливаю, поболеть — ... ныне глагол сей токмо в 3 л. употреб­ ляется и значит не много болит, слегка болит». В современном языке поболеть, как и все образования от статальных глаголов с приставкой по- выступают только в ограничительном значении. Побыти. Глагол используется обычно с ограничительным обстоя­ тельством либо с придаточным предложением и в иных контек­ стах не выступает, т. е. имеет уже в ранних памятниках огра­ ничительное значение. Ср.: .. . на воинЕ страшьнъ явАшесА (Мефодий) тЕмь же и воеводьскыи санъ приимъ побысть въ немь мало (Похвальное слово Кириллу и Мефодию, сб. XII в., ДРС); Побывъ ту мало и поиха к великому князю-, Мало побыв­ ши, поихаша в Копорью (I Новг. лет., СМ, II, 989); А как npi- Едеть въ Новгородъ и доколЕ побудетъ въ НовЕгородЕ, и ты бы ему велЕлъ давати корм съ моего двора по тому, какъ у Елки в грамотЕ написано (Памятники дипл. сношений Московск. государства с Польско-Литовским, 1493 г., ДРС); Пожалуй гсдрь по ка мЕста побудеш на МосквЕ не покин домишку моего (Пам., 93); вели ему у себя побыт до моего писма (Пам., 94). Пожьдати. Садник (97) переводит ст.-сл. пожьдати — erwarten, bleiben. В древнерусском языке приставка по- может иметь только футурализующее значение: Девгеши ... то слово изрече и поеха з двора и возвратись вспять и кликну велегласно азъ еду из града и пожду васъ на поле да не молвите что tipu- шедъ и оболстивъ побеже от насъ (Девгениево деяние, XII— XIII вв., сп. XVIII в., ДРС), . . . аще тако есть до 40 днии пож- деть тебе гснъ наш (Пролог, XIV в., ДРС). Обстоятельство мо­ жет ограничивать время действия: первЕе же стая (Феодосия) та взыскаема 6Е на бракъ от Леоукидия кнзя нъ не повиняшется обаче хотящи его оубЕжати възвести емоу мало пождати ея и тогда створю волю его (Пролог, XIII в., ДРС), И мало время пождавъ и призва къ собЕ брата своего (Софийский времен­ ник, сп. XVI и XVII вв., ДРС). Пожити. Ст.-сл. пожити Достал (298) переводит чешек, žiti, ро- 2 5 Словарь Академии Российской (далее — САР), СПб, 1789, т. I, 281. 150 žiti, prožiti. Нередко приставка по- в др.-рус. пожити выполняет результативную функцию. В зависимости от контекста, глагол может обозначать действие, охватывающее все возможное время либо часть его. Ср.: Обрете островъ средЕ моря и тоу въселися въ ньмь, поживе лЕта многа, трьпА зимоу и гладъ и тако оуспе съ миръмь (Несторово житие Феодосия, CM, II, 1082); НЕ- мощно бо есть постигнути конечнаго повЕдамя, якоже бы по­ добало сказати вамъ доволно о вторЕмъ АвраамЕ семъ, иже бысть в лЕта наша и пожитъ на земли ангельскимъ жит1емъ, стяжа же терпЕше крепко, и сподобленъ бысть небеснЕи благо­ дати (Великие Минеи-Четьи, ДРС) — По сих же явися на земли, и съ человеки поживе (ПВЛ, 70); а мы ещо у себя ещо поживем для Василисыных родни и твое писание соверш(и)м (Грам., 36) В CAP (I, 1157-8) пожить приводится с ограничи­ тельным значением. Полежати. В памятниках глагол выступает с ограничительным значением: И мало полежавъ Феодосии так възьрЕвъ на нбо и великъмь гласмь, лице весело имы, и рече.. . (Несторово житие Феодосия, XII в., ДРС); ... но и тЕ .. . полежавъ на одрЕ кол­ ко, который всташа ... (Новг. I лет, XV в., ДРС); Пожилъ у меня съ полъгода ... и, много час-другой полежитъ, да и вста- нетъ (Житие Аввакума, ДРС). ПосЕдЕти. Ст.-сл. посЕдЕти Садник (93) переводит sitzen, До­ стал (363) — chvili sedeti, т. е. считает его делимитативным. В древнерусском языке значение деривата иногда близко к чистой результативности: Съ моужатицею отиноудь не посЕди и не побесЕдоуи съ нею въ винЕ (Изб., 372). В большинстве же случаев глагол имеет ограничительное значение, причем значе­ ния совр. посидеть и просидеть могут не разграничиваться, ср.: И посЕдЕ КыевЕ на отни столЕ 13 лЕтъ (См, II, 1282). В огра­ ничительном значении: И послуша его Святополкъ, и посла по Василка, глаголя: «Да аще не хощешь остати до именинъ моихъ, да приди нынЕ, цЕлуеши мя, и посЕдим ecu с Давы- домъ»; И рече Святополкъ: «ПосЕдита вы сдЕ, а язъ лЕзу, на- ряжю»; И посЕдЕвъ Давыдъ мало, рече. ..; И ставъ Давыдъ, рече : «Азь иду по нь, а ты, брате, посЕди (все примеры ПВЛ, 172). Более поздние примеры: А пришедъ на двор ввели Федора и Неудачю въ полату и велЕли посидЕти подождати от коро­ левны присылки (Памятники дипл. сношений Моск. государ­ ства с Англией, 1582 г., ДРС); Онъ же посидЕвъ мало, нача намъ повЕдати (Хождение Трифона Коробейникова, XVII в.,. ДРС); И посидя немного, Александръ царь спросилъ Микифора (Посольство стольника Толочанова, XVII в., ДРС). Эти при­ меры свидетельствуют о закреплении ограничительного значе­ ния. Посъпати. Садник переводит ст. сл. глагол schlafen, liegen. До­ 151 стал (364) считает, что глагол может обозначать как краткую длительность, так и полный временной охват. В ранних памят­ никах древнерусского языка глагол выступает в чисторезульта- тивном значении, без ограничительного оттенка. Ср.: А еже то гастъ (пророк) възлегъпоспа акы' ль въ и акы скумнь львовъ тридневьное поспание христосово повЕдаеть (Слово Ипполита об антихристе, XIII в., ДРС). Характерно образование сущест­ вительного от приставочного глагола. Глагол может выступать в ограничительном контексте, а затем и в ограничительном зна­ чении: .. . въставъ отъ съна рече въ сласть посъпахъ мало нъ тАжка ми есть глава зане не насытихъсА съна своего (Повесть пророка Иеремии, XII в., ДРС); . . . възлегшю ему мало по- спати (Житие Кирилла Белозерского, сп. XVI в., ДРС); И учалъ Урусланъ в солнечном городе жит с тою царевною много лЕт. И какъ Урусланъ с тою царевною поспит мЕсяц времени, i он обезсилеет (Сказка об Уруслане Залазаревиче, сп. XVII в., ДРС). Постояти. В древнерусском языке глагол может выступать со значением «выдержать, устоять, защищать» 2 6: Аще бо беззако- шя назриши, Господи, Господи, кто постоитъ? (Слово Илларио­ на о законе и благодати, CM, II, 1265); За твое бы гсдрь к cebE жаловане никако бы ни за что не постоял естьли бы сыскал лутчи тЕх собак (Пам., 50). Утрата локального значения при­ водит к появлению значения, близкого к видовому: Постоя си бЕда зимная дни многы (Житие Андрея Юродивого, CM, II, 1265). Значение ограничения можно отметить в таких контек­ стах: И обиходя подлЕ братью, взимая из лона лЕпокъ, вер- жаще (бес) на кого либо : аще прилняше кому цвЕтокъ в пою- щихъ от братья, мало постоявъ и раслабленъ умом, вину створь каку любо изидяше ис церкви (ПВЛ, 126—127); князь же, по­ стоявъ на ДубровнЕ, въспятися в Новъгород (Син., 66). В современном русском языке дериваты с приставкой по- от статальных глаголов имеют ограничительное значение. Как по­ казывают приведенные примеры, для выделения ограничитель­ ного способа действия в древнерусском языке у статальных гла­ голов нет достаточных оснований. Глаголы с приставкой по-, образованные от статальных глаголов, нередко имеют значение результативности, насколько это возможно для статальных гла­ голов, т. е. обозначают охват действием всего данного периода либо отличаются от исходного статального глагола только пер­ фективным значением. Значение неопределенного, краткого огра­ ничения, присущее им в современном языке, выступает обычно в определенном контексте. Можно, как кажется, говорить, что значение ограничения для русского языка раннего исторического 2 6 Ср. I. Nemec, указ. соч., стр. 14. 152 периода не есть значение приставки по-, а значение приставоч­ ных дериватов в определенном контексте. Исключение состав­ ляют побыти, полежати, которые, судя по нашим материалам, выступают только в ограничительном значении. II. Глаголы неопределенного движения Эти глаголы с приставкой по- имеют в современном языке делимитативное значение: походить — провести некоторое время в хождении, поплавать — плавать какое-то время и т. д. Ис­ ключения редки, обычно это морфемные фразеологизмы, ср. поносить — «ругать». Значение ограничения появляется у этих глаголов довольно поздно. ПобЕгати. Ст.-сл. побЕгати Садник (88) переводит entfliehen (убегать, спасаться бегством), Достал (565) указывает, что побЕгати образовано от побЕгнути и является его итеративом, как и соответствующий древнерусский глагол (см. ниже). Этот глагол является омонимом совр. побегать — приставочного об­ разования от бегать. В «Материалах» Срезневского глагол не отмечен. Ср. его использование в памятнике 18 в.: ВЕстовой! ПобЕгай скорЕи на квартеру Андрея ТимофЕевича, и скажи людямъ его, чтобъ они не заботились и въ походъ не собирались (Записки Болотова, ДРС). Делимитативное значение отмечено впервые в CAP (I, 424): «побегиваю .. побегать — часто и по­ немногу бегаю». Повозити. В «Материалах» Срезневского глагол не отмечен, при­ меры из памятников говорят о результативном значении глагола: а в которые пашенные земли и в сЕнные покосы вступались шебенские волости крестьяне и сЕна повозили (Грамоты Важ- ского уезда, 1641, ДРС); да велел ты побит челом о подводах лесу повозит (Пам., 54), ср. «повозить — отвезть, свезть : про­ щали они клад-то их на ярмарку повозить, да не с руки нам» 2 7. Ограничительное значение отмечено нами впервые с «Словаре церковнославянского и русского языка» 2 8, т. III, стр. 240. ПолЕтати. В «Материалах» Срезневского глагол не отмечен. В имеющемся у нас единственном примере из памятников это итеративно-имперфективный коррелят глагола полетЕти. : И быхомъ, плачась, на мЕстЕ тамъ 7 дней и щплетЕ голубь съ высоты, полетая предъ нами; и мм жь, убозш, возвесел'ьхомся и прославихомъ Бога . .. (Памятники отреченной литератуоы, XVII в., ДРС). В ограничительном значении — в САР (2, 1187). Поносити. В древнерусском языке выступает в значениях: «вы- 2 7 А. П о д в ы с о ц к и й, Словарь областного архангельского наречия, СПб., 1885, стр. 124. 2 8 Словарь церковнославянского и русского языка, СПб., 1847 (далее — СЦР). 153 яосить, приносить» (CM, II, 1182). Особо стоит фраземное зна­ чение •— «упрекать, ругать». Иногда глагол выступает в чисто- результативном значении, ср.: И были у него игумена книги на рукахъ церковные... и нынЕшняго 135-го году, сентября въ 1 день, въ завтрину годину тотъ игуменъ 1еремЕи сьшелъ съ монастыря ночью и поносилъ книги невЕдомо гдЕ, и въ томъ церковь Бож1е пуст1етъ (Акты Холмогорской и Устюжской епархии, 1626, ДРС). В примере можно отметить дистрибутив­ ный оттенок. Нордстет 2 9 переводит «понашивать, поносить — oft tragen», в словаре Гелтергофа 3 0 отмечается ограничительное значение: «поносить — ein wenig tragen». Поплавати. В CM (II, 1192) в единственном примере нет огра­ ничительного значения. Срезневский считает, что глагол обозна­ чает «блуждать»: Поплавайте пустыню (Список с рукописи Упы­ ря Лихого 1047 г.). В ДРС тоже один пример, поздний, с значе­ нием ограничения: ... такъ она поплавала немношко да побе­ жала на берегъ (Письма царя Алексея Мих. к стольнику А. И. Матюшкину, 1646—1662). Так же и в «Словаре Академии Российской» 3 1: «поплавать — недолго, немного, несколько пла­ вать». Походити. Ст.-сл. походити Садник (90) переводит hingehen, aufsuchen. Кроме фраземных значений 1) быть похожим 2) по­ хлопотать, походатайствовать, походити в древнерусском языке выступает в свободном сочетании ходити с приставкой по- в таких значениях: 1) древнее значение удаления, отделения : Веснусь на Устье Онежском, как походили в поход, купили рыбы на варю на 4ал. (Архив Онежск. Крестн. монастыря, 1659, ДРС); 2) значение движения по поверхности : Кроугъ нбсьныи обидохъ едина и по глоубинЕ бездьныя походихъ (Изб. 420—421), здесь значение может оцениваться и как результативное; 3) резуль­ тативное : обходихъ всю землю галилейскую и около святого града 1е ру салима по святымъ мЕстомъ, куда же Христось Вогъ наш походи своима ногама и велика чюдеса показа по мЕстомъ тЕмъ святымъ (Житие и хожение Даниила игумена, сп. XV в., ДРС). В памятнике XVII в. глагол выступает в ограничительном значении : И царь приходилъ в монастырь около темницы моея походилъ и, постонавъ, опять пошелъ из монастыря (Житие Ав­ вакума, ДРС). В словарях Нордстета (II, 611) и Гелтергофа (563) походить переводится «ein wenig gehen, spassieren». ПоЕздити. Срезневский объясняет единственный пример в сло­ 2 9 Российский с немецким и французским переводами словарь, сочинен­ ный ... Иваном Нордстетом, СПб., 1782 (далее — Нордстет), т. II, 597. 3 0 Ф р а н ц и с к Г е л т е р г о ф , Р о с с и й с к о й Ц е л л а р и у с , М . , 1 7 7 1 ( д а ­ лее — Гелтергоф), стр. 345. 3 1 Словарь Академии Российской, СПб., 1822, (далее — САР-1), IV, 1522. 154 варе так : «ездить для сбора податей» : или люди оправливати или на ловъ Ехати, или поЕздити, или лечи спати» (Поучение Владимира Мономаха, CM, II, 1337). В ДРС два поздних при­ мера, в них цлагол выступает в ограничительном значении: поЕхали, да по посаду есмя поездили, ино вЕстей нЕтъ ника- кихъ, и мы, господине, поЕхали къ Рязани (Акты исторические, ч. I, док. от 1521 г.); ... далъ мнЕ на время поЕздить Хутыня монастыря арх. Федоритъ конь чалъ . .. (Слово и дело, т. 1 Г XVII в.). Таким образом, можно отметить, что дериваты с приставкой по- от глаголов неопределенного движения в русском языке при­ близительно до XVI века отличаются от исходных глаголов в отдельных случаях значением результативности. Нередко между древними глаголами и поздними делимитативными глаголами нет никакой связи, последние могли образоваться независимо от первых. Ограничительное значение появляется у рассматривае­ мых глаголов (а в ряде случаев приходится говорить о появле­ нии новых глаголов) довольно поздно. Для анализа были вы­ браны глаголы с наиболее ранней фиксацией делимитативного значения, она относится в основном к XVII—XVIII вв. III. Глаголы речи Дериваты, образованные от глаголов речи с помощью при­ ставки по-, в современном русском языке могут выступать либо^ в результативном, либо в ограничительном значении. В древне­ русском языке и те, и другие обычно имеют результативное зна­ чение, в отдельных случаях возможен ограничительный кон­ текст. ПобесЕдовати. Садник (87) переводит ст.-сл. побесЕдовати un­ terreden, (vor) sprachen, Достал (328) считает его перфективом к бесЕдовати. В древнерусском языке глагол обычно имеет результативное значение : Съ моужатицею отиноудь не посЕди и не побесЕдоуи съ нею въ винЕ (Изб., 372); расна (вар.: разна) же вожда поутьма тЕма еста кыиждо ею къ собЕ съвращаеть члка, нъ побесЕдоуимъ да боудеть разумьно еще и тою поутью вамъ яко же съказають стии моужи (Златоструй, XII в., ДРС). В ограничительном контексте : съ Давидомъ мало побесЕдоуемъ (XIII слов Григория Богослова, сп. XI в., ДРС); еще твоему благород1ю хощу в малЕ побесЕдовати и возвестити (Памят­ ники прений о вере, 1644—1654, ДРС). Ср. в CAP-I (IV, 1152): «побеседовать — поговорить, посидеть некоторое время в го­ стях». Побранити. В памятниках с результативным значением : и юнъ Фома великои княжнЕ давалъ вино пити да скляницу и растоп­ тали и бискупъ да и князь велики о томъ побранили накрЕпко, 155 чтобы попъ Фома молитвъ не говорилъ (Памятники дипл. сно­ шений Московск. государства с Польско-Литовским, 1495, ДРС). В ограничительном значении впервые в словарях Гелтергофа (23) и Нордстета (II, 560) : «побраниваю, побранить — ein wenig schelten». Поговорити. В памятниках обычно выступает в результативном значении : Се язъ Огрофена Федорова жена Михайловича, пого­ вори с своими детьми с Петром да с Андреем, дали есмя в дом пречистой Богородицы свою деревню (Акты феодального земле­ владения, пам. XVI—XVII вв., ДРС); И язъ de i того карабля карабелщикомъ скажу то, что вы мнЕ по гдрве грамоте говорите; и поговорю имъ, чтобъ они того карабля за море не отпущали (ср. скажу и поговорю) (Памятники дипломатических сношений Моск. государства с Англией, 1582, ДРС); да пожалуй гсйрь АнъдрЕи Ильичь поговори Юри Гавриловичю Ахотницкому (Пам., 99). Контекстуальное ограничение : и какъ пропЕли «иже херувимы», и aöie попъ не служащш . . ., изъ алтаря отворя царскгя двери, почалъ говорить людямъ..., и поговоря не много затворилъ двери (Статейный список Арсения Сухано- . ва, 1649—1651, ДРС). В САР (2, 152) «поговорить — 1) неко­ торое время препроводить в разговорах 2) говорить с кем в чью пользу». Покричати. Употреблялось в результативном значении : Доб­ рой человЕкъ Камынинъ, вкладчикъ в монастырЕ, ... ко мнЕ зашелъ, да на келаря покричалъ, и лубье, и все без указу раз­ ломал (Житие Аввакума, ДРС). В ограничительном значении впервые в CAP-I (IV, 1409). Пошьптати. В современном языке выступает только как ограни­ чительный глагол. В памятниках этого значения нет, ср. : Гла­ вою своею покываеть и въсплещеть рукама своима и много пошьпъчетъ и измЕнить лице свое (Изб., 400); И приведенъ быс, пошьпта цсрю (Пчела ИПБ, CM, II, 1336). Словари 18 века, в случае если приводят это слово (Нордстет, II, 614), не указы­ вают ограничительного значения. IV. Глаголы, обозначающие звуковые явления В современном языке образования с приставкой по- от гла­ голов этой семантической группы имеют чаще всего делимита­ тивное значение. Появляется это значение в анализируемых гла­ голах поздно, в памятниках они выступают как результативные. ПогремЕти: . . . явисА столпъ огненъ от землА до нбес, а молнья освитиша всю землю и на нбси погремЕ в часъ а нощи (Ипат. летопись, XV в., ДРС). Ограничительное значение — в САР (2, 366). 156 ПогудЕти: ИгЕмонъ же не позна его и рече : привозите Фили­ мона гоудца, да погудет пЕшемъ и оутолить крстьаны пожрети богомъ (Великие Минеи-Четьи, ДРС). ПозвенЕти: И вступль на множство изломокъ острых и тека по каменому мосту, поплъзесА и паде вознакь, и позвенЕ орУж1е (Иосиф Флавий, О полонении Иерусалима, сп. XV—XVI вв., ДРС). Ограничительное значение — в САР (3,27). В «Материа л ах» Срезневского глаголы поскрипЕти, потрЕскати приводятся только с результативным значением. Ограничительное значение этих глаголов фиксирует Нордстет (II, 604 и 610). Ср. первые отмеченные нами случаи употребления такого рода глаголов в ограничительном значении в связном тексте : Храбрость ихъ въ томъ только и состояла, что они погикали и из винтовокъ своихъ попукали, ибо какъ прусаки стояли неподвижно. .., то каза­ ки ... дай Богъ ноги (Записки Болотова, 1738—1795, ДРС). V. Глаголы, обозначающие физическое действие Образования с приставкой по- от этих глаголов могут иметь ограничительное значение (поработать, поплясать). Кроме того, приставочные глаголы этой группы выступают с результативным значением, которое может осложняться дистрибутивным оттен­ ком. Ситуация в русском языке до 18 века: Поварихи. Глагол обычно выступает в результативном значе­ нии : И съ тЕмъ трубнымъ мастеромъ съЕздить тебЕ келарю самому или казначею, и досмотрЕть варничнаго мЕста и вар- ничныхъ трубъ и соляного ключа, и отвЕдать, велЕть поварить в железномъ горшкЕ, мочно ли завести варница и чаять ли быть росолу (Дополнение к актам историческим, 1653 г., ДРС). Огра­ ничительный контекст отмечен нами в памятнике начала 18 в.: положи сЕры, масла щипковаго, ладану чистаг, маст1ки, истолки вся от всякаго понемножку, и просЕи потом, повари ихъ мало и будет мазь (Книга... земледетелная, 1705 г., ДРС). В сло­ варе Гелтергофа (где вообще не разграничиваются глаголы типа поварить и типа поваривать) делимитативное значение не ука­ зывается : «повариваю, поварить — oft kochen, cuire» (I, 561). В CAP (I, 504) это значение выделено. Покадити. Садник (91) переводит ст.-сл. покадити «(be) räu­ chern». В памятниках древнерусского языка глагол чаще всего имеет результативное значение, в отдельных случаях выступает контекстуальное ограничение. Ср.: Въниде покадитъ въ црквъ (Пандекты Антиоха, XI в., CM, II, 1098); покадите весь домъ свои (Житие Евфросинии Суздальской, сп. XVII в., ДРС); Аще в пути причастися святыни ... предъ образомъ Христовымъ ... свЕчку зажги ... да на ложечку почерпни и часть тЕла Христова 157 и . . . в с я п о к а д и . . . (Житие Аввакума, ДРС) и : А се покаОА : Домоу твоему подобаеть стни (Служ. Варл., CM, II, 1098). Поковати. Садник (91) переводит ст.-сл. слово beschlagen, До­ стал (302) переводит поковати в Супрасльской рукописи «kovä- nim vyzdobiti». В древнерусском языке глагол выступает только в результативном значении : Исковавъ оубо сребреныя доскы и стыя по нимъ издражавъ и позлативъ, покова сребромъ и златомъ (Сказание о Борисе и Глебе, XIV в., CM, II, 1110), в покова приставка выступает, как кажется, в качестве локально- видовой; Рязанци же поимаша многыхъ боаръ и людей Всево- ложихъ и Ярославлих, и поковаша, а иныхъ въ погребы засыпаша и измориша, а иныхъ повЕшаша (Никон, лет., ДРС)); И нынЕ, государь, того сына боарскаго Якова Мещеринова и меня и моего человЕка велЕли поковати и въ заточение посадити и муку учинити желЕзную, какъ надъ лихими изменники (Челобитная 1533 г., ДРС). В ограничительном значении у Нордстета (II, 387) : «ein wenig schmieden» Поколоти. В памятниках выступает с результативным значе­ нием: Игралъ Црвичь ножикомъ, и тутъ на Црвича пришла опять тажъ чорная болЕзнь, и бросило его о землю, и тутъ Црвичь самъ себя ножомъ покололъ в горло (Следств. дело об убиении царевича Димитрия, 1591 г., ДРС); И онъ Семюнъ его Павла покололъ было ножомъ, и прокололъ на немъ платье (Слово и дело, 1708, ДРС); того ради зЕло потребно есть, чтобъ сколь скоро кто умретъ, который въ дракЕ былъ, i б1тъ, поко- лотъ, или порубленъ будетъ, лЕкарей опрЕдел1ть ... (Артикул воинский, 1715 г., ДРС). В САР наряду с дистрибутивным зна­ чением приводится и ограничительное (III, 754). Покопати. В памятниках с результативным значением: Да межа ему тЕмъ мЕстомъ учинити, грани покласти и ямы покопати, и разъежж1е ему имъ грамоты дать (Архив Строева, I, 1534 г., ДРС); ... худые мЕста на засЕкахъ велЕти подЕлать засЕчь и изавалять (так!) лЕсомъ, а въ иныхъ мЕстахъ и рвы велЕти покопать, и у воротъ у башенъ худые мЕста подЕлати жъ (Раз­ рядная книга 7124 года, 1534 г., ДРС). В ограничительном зна­ чении — в САР (III, 798). Покосити. В результативном значении : съ сего лЕта, господине, на осмой годъ покосили у насъ тЕ пустоши тотъ Салтыкъ и Висло ... господине, ищемъ (Архив Строева, I, 1485—1505 гг., ДРС); ... и псковичи Ехавше на землю и воду святыя Трои­ ца..., и сЕно покосиша и ловцомъ своимъ повелЕша рыбы ло- вити по старинЕ (Псковск. I лет., сп. XVI—XVII вв., ДРС); ...и еровой хлеб снят и сен(о) покосит (Пам., 133). Ограничи­ тельное значение, наряду с результативно-дистрибутивным, ука­ зано в СЦР (III, 308). 158 Попити. В «Материалах» Срезневского отмечен лишь глагол попитися в результативно-дистрибутивном значении : И тоу по- пишаса оу него ecu Чернии Кло(бу)ци, и одаривъ их дарми мно­ гими, и отпусти их (Ипат. лет, XV в., CM, II, 1192). Попити в памятниках выступает в результативном значении : А доста­ лось, государь, намъ тово жалованья денежново и хлЕбново всего вмалЕ, и то мы нынЕ жь все попили и поЕли (Донские дела, 1652 г., ДРС); ... пирогъ положить в горшокъ, i ещЕ по­ ложить в горшекъ масла крав1я, заривенки ыи болши, i поста­ вить в жаркую печь, дондеже все масло попьетъ, i тако до- брЕишш пирогъ состроити (Повесть бывшего посольства в пор­ тугальской земли, XVII в., сп. XVIII в., ДРС). В современном языке глагол обычно имеет ограничительное (в плане времен­ ном или количественном) значение. Поработати. В современном языке это делимитативный глагол. Древнерусское поработати обычно имеет значение «подчинить­ ся, стать покорным», это антоним каузатива поработити. Новые значения встречаются поздно и редко. Ср.: а шол де он Кондрашка с Рыбнова гдЕ бы поработатца а сшолся он Кон­ драшка с Никонкою по ту сторону ЕфрЕмова (Акты Тульского губ. управления, 1675, ДРС). В ограничительном значении у Нордстета (II, 600). Поръвати. В современном языке это результативный (в раз­ ных значениях) либо делимитативный глагол. В памятниках — только с результативным значением: А къто поръвЕть бородоу, а выиметь знаменье, а вылЕзоуть людье, то el грвнЕ продаже (Русская правда по Синод, сп., CM, II, 1223); ... и нынЕ Нико- дима отпустити, а къ королю послати сына боярского добра, того дЕля, чтобы съ королемъ дЕла не порвати . . . (Памятники дипл. сношений Моск. государства с Польско-Литовским, 1536 г., ДРС); Аще которая жена безъ мужа, а почнетъ у нее сердце болЕти дЕтиномъ мЕстомъ, растетъ трава высока ... ино та трава порвати .. . (Памятники отреченной литературы, XVIII в., ДРС). Нордстет (II, 603) переводит глагол «oft reissen». Огра­ ничительное значение впервые в CAP (V, 101). Порубити. В современном языке глагол может иметь дистрибу­ тивное или делимитативное значение. В памятниках глагол вы­ ступает лишь с результативным значением : И ОндрЕи велЕлъ на томъ деревье межъ Юрьевск1е пустоши и Яковлевсш Сой- мановых грани порубити и под ними ямы покопати (Арзамас­ ские поместные акты, 1578—1618 гг., ДРС); ... бутто ихъ при- зывалъ къ себЕ на дворъ столникъ и полковникъ Борисъ Голов- нинъ и научалъ порубить московских стрЕлцовъ (Дополнения к актам историческим, 1684 г., ДРС); Ему (графу) пощасливи- лось, что он всех сих разбойников разгонял и оных порубил, а и ны х в п о л о н в з я л ( В е рн а я Б е л ан д р а , XV I I I в . , ДРС ) ; . . . в о­ ровские люди калмыки и татары разорили без остатку и пожгли 159 работных людей порубили i в полон поимали (Пам., 55). Ср. также глаголы, которые в современном языке выступают либо только как ограничительные {попахать), либо как результатив­ ные и ограничительные {подавить)-, в памятниках они имеют результативное значение, в качестве делимитативов они зафик­ сированы в словаре Нордстета. Таким образом, приставочные дериваты с по-, образованные от глаголов со значением физического действия, в памятниках обычно выступают в результативном значении. VI. Глаголы, обозначающие психические процессы и разного рода проявления человеческой деятельности Рассматриваемые глаголы с приставкой по- в современном языке выступают исключительно как делимитативы {поплакать, покараулить, попеть, почитать), либо окказионально употреб­ ляются в ограничительном контексте {помолиться). Поберечи. В памятниках глагол обычно употребляется в резуль­ тативном значении : А нынЕ бы ecu пожаловалъ нашего боя­ рина Василья насъ для отъ того поберегъ и жаловалъ бы его и чтилъ (Памятники дипл. сношений Моск. государства с Кры­ мом, 1509 г., ДРС); будь к нему милостивъ и во всемъ его по­ береги (Письма к кн. В. А. Голицыну, 1680—1689 гг., ДРС); Засимъ предаю васъ въ сохранеше Бож1е и Богомъ прошу, дабы Вы своево здоровья поберегли, которое, самъ знаешь, какъ намъ надобно (Письма Петра I Меншикову, ДРС). В ограничи­ тельном контексте : Вели, государь, с1ю мою явочку принять... протопопу Василыо Кондратьеву, подписать и на время побе­ реги (Акты Холмогорской и Устюжской епархии, 1626 г., ДРС). Ограничительное значение приводит СЦР (III, 234). Повоевати. Сейчас — только в ограничительном значении. В па­ мятниках выступает как результативный глагол, иногда с дистрибутивным оттенком: А что мы у тобе поимали и повое­ вали, а тому всему межи насъ погребъ (Дог. грамота Дмитрия Ивановича, 1375 г., CM, II, 1001); Приде князь Ярославъ от бра­ та, и иде съ всею областию къ Колываню, и повоева всю землю Чюдьскую .. . (Син, 61); Приходиша татарове къ Галичу, и града не взяша, а волости повоеваша (Софийский временник, сп. XVI и XVII вв., ДРС); и около чюсовских городковъ повоевали мно­ гих (Сказание о Сибирской земле, XVII в., ДРС). Любопытна характеристика глагола в САР (1,810), где впервые фиксиру­ ется ограничительное значение: «повоевать -— 1) в словенск. язы­ ке означает: попленить, опустошить, разорить войною; 2) в об­ щем же языка употреблении: иногда долго, а иногда короткое время быть в военных действиях. Он в жизни своей довольно повоевал. Несколько дней повоевали и возвратилися». Погостити. В современном языке обычно в ограничительном зна­ 160 чении. В памятниках с результативным значением, иногда в огра­ ничительном контексте: Погости Аврамъ Га (Пролог, XV в., СМ, II, 1017); Кнзю же Георгию, погостившу его четно, времени достигшу, архимандритъ 1она... поиде в пресловоущии градъ Москву (Повесть об обретении мощей Макария Калязинского, XVI в., ДРС); Погостя у нихъ, и с нужду запасну взявъ, лотку починя чрезъ море пошли (Житие Аввакума, XVII в., ДРС); писано о Потоцкомъ, стражникЕ коронномъ, чтобъ ему куды пр1Едетъ, не вЕрили и схватили, и казаковъ въ маетности ево погостить пустили (Письма и бумаги Петра Великого, 1704— 1705 гг., ДРС). В словарях XVIII в. без ограничительного зна­ чения. Пограбити. В современном языке — в ограничительном и ди­ стрибутивном значениях. В памятниках выступает обычно как результативный глагол с возможным дистрибутивным оттенком: Король наияснЕйшш взял всю отчину и пограбилъ их сов- семъ... (Памятники дипл. сношений с Римской империей, 1505 г., ДРС); Весь Кыев пограбиша за три дни, и цркви и монастырА, и иконы поимаша, и книгы, и ризы (Переясл. лет., XV г., CM, II, 1018); Онъ Федька, къ тому СеменкЕ прихо- дилъ на дворъ и мать и жену позорными лаями лаялъ и хотелъ де у него пограбить лошадь ... (Слово и дело, 1623 г., ДРС). Поискати. Сейчас этот глагол имеет результативное или огра­ ничительное значение. В русском языке до XVIII века он вы­ ступает как результативный глагол, при нем возможен контекст ограничения: Въ град(Е) въ немъ (же живе)шии и въ инЕхъ окрьстнихъ поишти ли единого члвка бояштА сА ба и томоу вьсею силою сложАштА (Изб., 178); Поискати оць своихъ и дЕдъ своихъ пути и своей чети (Ипат. лет., ДРС); Пришли вое­ воды на переволоку, что х Дону с Волги, 1юня 29 дня, отпус­ тили ' напередъ себя князя Александра Вяземского да Данила Чюлкова, а с ними детей боярскихъ и атамановъ с казаки, аст­ раханских людей поискати и языков подобыть (Московск. лето­ писец, XVI в., сп. XVII в., ДРС); Павлинъ же поискавъ оу себе и не обрЕте ничьтоже развЕе себе точью самого и гла к ней иного не имЕю ничтоже (Пролог, XIV в., ДРС). В слова­ рях XVIII века без ограничительного значения. Помолитися. В современном языке глагол имеет результатив­ ное и ограничительное значение. Ст-сл. помолитисА Садник (92) переводит beten. В памятниках древнерусского языка глагол выступает в результативном значении: Оумираюштю же емоу ты своима роукама оч(и) его сътисни и оуста его къ боу о дши его отъ вьсего срдцА помоли сА (Изб., 255); стыи же 11 Заказ 937 161 мчнкъ помоливъся, и причастися бжтвенныхъ даровъ посланымъ омеу съ небесЕ голоубемь (Пролог, XIII в., ДРС); Ездилъ я от себя из мнстря на обЕщание свое в Мещеск(ий) уЕздъ въ ' Юхнову пустыню по обЕщанию п(о)молитца бдце казанской (Пам., 59). Ср. в CAP (IV, 248): «помолиться — принести мо­ литву ..., промолиться — употребить известное время на моле­ ние». Пописати. В памятниках с результативным значением (иногда возможен дистрибутивный контекст): Грамоты пописали и попе­ чатали (Рукописание Магнуша, 1352 г., CM, II, 1191); Далъ есмь емоу землю свою всю и городы, и грамоты есмь пописалъ (Ипат. лет., II, 1191); ... все то поставлено есть въ спискахъ, въ которыхъ те шкоды пописаны, который ся стали намъ и землямъ нашимъ великому княжству Литовскому (Памятники дипл. сношений Моск. государства с Польско-Литовским, 1490 г., ДРС); Пописаны на примЕръ, а крестьянсме дворы писаны по прежнимъ вЕдомостямъ и по присланному списку изъ ПомЕст- ного приказа 700 года (Доклады в Сенате, 1712 г., ДРС). Гелтергоф (375) и Нордстет (II, 599), не разграничивая попи­ сать и пописывать, переводят их «oft und wenig schreiben», толь­ ко ограничительное значение — в CAP (IV, 846). Поплакати(ся). В современном языке в ограничительном значе­ нии. В памятниках примеры редки. Ранний пример говорит о результативном значении: И кто, братье, о семь не поплачется, кто ся нас осталъ живыхъ, како они нужную и горкую смерть подъяша (Син., 75). В поздних памятниках глагол выступает в о г р аничи т е л ьном к он т е к с т е : Поп л а к а в ъ , г л а г о л и : ВЕ р ую . . . (Аввакум, Житие, ДРС); Так же бы намъ надобно царя того АлЕксея Михайловича постричь беднова, да пускай поплачетъ хотя небольшее время (Аввакум, Книга толкований и вероуче­ ний, 1677 г., ДРС). В ограничительном значении — в САР (IV, 870). Послужити. Сейчас это ограничительный глагол, результатив­ ное значение имеет его омоним послужить (напр., основанием). Ст.-сл. послоужити Садник (94) переводит dienen, Достал (354) считает, что глагол может, наряду с результативным, иметь и ограничительное значение. В памятниках это обычно результа­ тивный глагол: Ибо снъ члвчьскыи не приде, да послоужАть емоу, нъ да послоужить (Остромирово евангелие, CM, II, 1237); азъ есмь братъ твои Иванъ и не могий мраза терпЕти .възвра- тихся послоужити тобЕ (Пролог, XIV в., ДРС); И Семенъ ска- залъ: родина, господине, моя в Вотской пятине въ Бутковскомъ погосте, а послоужилъ во дворЕ доброволно у князя Ивана Петровича Шуйского десять лЕтъ (Новгородск. кабальн. книга, 1593 г., ДРС); ... и ты б тем татаром, которые в сей нашей гра­ 162 моте имяны писаны, велел быти в остроге и сказал им наше жа.- ловальное слово, чтоб они нам послужили (Миллер, История Сибири, докум. от 1602 г., ДРС). Ограничительное значение — в CAP (V, 558). ПосмЕятися. В современном русском языке дериват с пристав­ кой по- от непредельного глагола смеяться имеет ограничитель­ ное значение, дериват предельного глагола («смеяться над кем») имеет результативное значение. В памятниках выступают обычно дериваты второго типа: Не посмЕисА члкоу, сУщУ въ горести дшА его (Пандекты Антиоха, XI в., CM, II, 1250); Да не посмЕ- ютсА приходАщии к вам и дому вашему, ни обЕду вашему (Поучение Владимира Мономаха, CM, II, 1250); Хамъ же видЕ наготу отца своего и сказа брат1Е своей, и посмЕяся наготЕ отца своего (Ложные и отреченные книги, XVII в., ДРС); Фран- цискъ 1, король французскш, захотя посмЕяться престарЕлой тоспожЕ, бывшей великой красавицЕ, сказал... (Курганов, Письмовник, 1790 г., ДРС). Почитати. Сейчас обычно употребляется в делимитативном зна­ чении. В русском языке XI—XVII вв. глагол выступает только в результативном значении: И 6Е Ярославъ любя церквныя уставы, попы любяше по велику, излиха же черноризьцЕ, и кни- гамъ прилежа, и почитая е часто в нощи в дне (ПВЛ, 102); И отвЕштавъ агглъ Гнъ гла к немоу : нЕси ли, старче, почи- талъ писаша (Великие Минеи Четьи, ДРС); Почитай часто божественое писание и влагай въ сердце себе на ползу (Домо­ строй по Коншинск. списку, XVI—XVII вв., ДРС); многы кни- гы почитавшу (Книга степенная, сп. XVI—XVII вв., ДРС). Огра­ ничительное значение фиксирует CAP (VI, 814—815). Таким образом, можно отметить, что глаголы с приставкой по-, образованые от глаголов рассматриваемой группы в русском языке до XVIII в. выступают преимущественно в качестве ре­ зультативных. В отдельных случаях возможен ограничительный контекст. Лишь очень редко можно говорить, как представляет­ ся, об ограничительном значении глагола: погостити, послужити. 5. Наличие ограничительных глаголов в славянских языках и тождество выражения значения а priori делает возможным предположение, что формирование ограничительного способа •действия относится, по крайней мере, к праславянской эпохе. Но изучение материала конкретного языка (в нашем случае — рус­ ского) делает сомнительным это предположение. Делимитатив­ ный способ действия складывается непосредственно на почве русского языка и в довольно позднее время время — к 16—18 векам. Это позволяет высказать мысль, что и в других славян­ ских языках формирование ограничительного способа действия происходило поздно, независимо и параллельно. Следовательно, в и* 163 славянских языках существовали какие-то предпосылки, потен­ циальные возможности, унаследованные из праславянского состояния и обусловившие эволюцию глаголов с приставкой по- в сходном направлении. Возникает вопрос, почему именно глаголы с приставкой по- оказались наиболее удобным мате­ риалом для ограничительного способа действия. Е. И. Самохвалова, исследовавшая функции глагольных при­ ставок в Лаврентьевской летописи 3 2, считает, что начинательное и ограничительное значения приставки по- развились из значе­ ния «по поверхности»: «Первоначально префикс по-, внося в значение глагольных основ представление о пространственной определенности действия, т. е. обозначая движение по поверх­ ности чего-либо или движение вслед за кем-чем-либо, одно­ временно содержал в себе указание на начало и продолжение данного движения в одном направлении. При этом простран­ ственный оттенок был основным, именно на нем сосредоточива­ лась мысль высказывания ... Постепенно локальная характе­ ристика действия отодвигается на задний план. На первое мес­ то выдвигается оттенок, связанный с ограничением действия во времени, с обозначением его начального момента» 3 3. Мнение Е. И. Самохваловой как будто объясняет, почему именно обра­ зования с по- стали носителями ограничительного значения, но здесь ничего не доказано. Не доказано, что локальное значе­ ние предшествует ограничительному. Материал, приведенный нами выше в обзоре глагольных групп, показывает, что ограни­ чительное значение формировалось на базе значения результа­ тивности, т. е. когда приставка было уже делокализована. Неяс­ но, почему в одних случаях значение движения по поверх­ ности трансформировалось в начинательное значение, в дру­ гих — в ограничительное. Иное объяснение находим у Н. Некрасова и И. Немца. Н. Некрасов считает, что предлог по потому способен высту­ пать в различных количественных значениях, что он утратил свою локальную определенность: «... предлог по, заменяя эти предлоги (в, на, о, за — П. С.) в речи, не указывает ни на одну из вышеупомянутых сторон обстоятельств, а служит к обозна­ чению пределов, границ, или вообще объема обстоятельства. Другими словами, предлогом по определяется объем самого обстоятельства без всякого отношения к той или другой стороне его» 3 4. «Мы видели, что в смысле предлога по отношение к объему тесно связано с отношением к количеству, — и потому предлог по, сливаясь с глаголом, прежде всего ограничивает 3 2 F . И . С а м о х в а л о в а , Ф у н к ц и и г л а г о л ь н ы х п р и с т а в о к в Л а в р е н ­ тьевской летописи, АКД, Л., 1953. 3 3 Там же, стр. 15—16. 3 4 Н . Н е к р а с о в , О з н а ч е н и и ф о р м р у с с к о г о г л а г о л а , С П б , 1 8 6 5 , с т р . 217. 164 действие по объему количественно...» 3 5 . И. Немец также счи­ тает, что появлению ограничительного и других значений при­ ставки ро- {по-) предшествовала ее делокализация а е. М. А. Шелякин в недавно опубликованной статье «Функции и словообразовательные связи детерминативно-временных приста­ вок в русском языке» 3 7, ссылаясь на статью И. Немца о при­ ставке по-, высказывает определенные соображения о появле­ нии ограничительного значения у этой приставки: «Непосред­ ственным предшественником де-фрминативнсго (т. е. огра­ ничительного в широком смысле — П. С.) временного значения в этой приставке было, по мнению исследователя (И. Немца — П. С.), аблативно-адессивное значение, перешедшее с глаго­ лами движения в локальное — «вдоль объекта, по поверхности объекта»: в современных детерминативных глаголах приставка по- перед делокализацией имела значение «по поверхности объекта». Это наблюдение объясняет нам признак непродолжи­ тельности действия в семантике делимитативных глаголов, так как значение пространственной близости и его варианты легко развиваются в деминутивное значение, ср. припудрить, надор­ вать {над- этимологически связано с на-), подлить {под- эти­ мологически связано с по-). Но для временной детерминации действия приставка по-, видимо, использовала свою связь с аблативным значением (ср. ее возможность иметь начинатель­ ное значение: поехать, побежать) и со значением «сзади на гра­ нице объекта». Отсюда — и маркированность начальной и ко­ нечной границы действия в делимитативных глаголах, и признак неопределенного времени действия в их семантике: в отличие от приставки про- приставка по- не указывала на минование неподвижных точек и пространственную протяженность дей­ ствия: ср. походить по комнате и проходить по комнате в коридор» 3 8. В своей статье М. А. Шелякин тщательно анали­ зирует функции и словообразовательные связи приставки про- в ее пердуратйвном значении в современном русском языке. Но исторический материал для анализа пердуративных и дели­ митативных образований не привлекается и авторская концеп­ ция превращается в умозрительную. Во-первых, И. Немец не утверждает, что непосредственным предшественником детерми- нативного значения было аблативно-адессивное значение, во- вторых, как показывают факты древнерусского языка, еще до получения ограничительного значения приставка по- была частично делокализована, т. е. превратилась в результативную (видовую), детерминативное значение развилось из значения результативного, в-третьих, тот же И. Немец говорит (см. выше) 3 5 Н . Н е к р а с о в , у к а з . с о ч . , с т р . 2 1 9 . 8 6 I. N ё ш е с, указ. соч., стр. 13. 3 7 Филологические науки, 1969, 1. 3 8 М . А . Ш е л я к и н , у к а з . с о ч . , с т р . 7 0 . 165 о сохранении значения «но поверхности» в современных славян­ ских языках, в-четвертых, результативное значение приставки позволяло понимать дериват с 'приставкой по- в детерминативном значении в широком смысле — и как пердуративное и как делимитативное образование, древнерусский язык не разграни­ чивал современные пары типа пожить — прожить, в-пятых, комбинируя из локальных значений значения начала и конца, которые в сумме дают временное ограничение, М. А. Шелякин не учитывает, что между локальными и детерминативными зна­ чениями хронологически располагалось результативное значе­ ние. В современном русском литературном языке существуют гла­ голы с приставкой по-, которые выступают только в ограничи­ тельном значении: это образования от статальных глаголов (полежать, посидеть), глаголов неопределенного движения (по­ ходить, поплавать), глаголов, обозначающих звуковые, явления (поахать, постонать), некоторых глаголов речи (побеседовать, поболтать), глаголов, обозначающих психические процессы и разного рода проявления человеческой деятельности (это чаще всего эволютивные глаголы, обозначающие равномерное течение действия и близкие по характеру к глаголам статальным): повеселиться, порыбачить, подежурить, поплакать. Глаголы, обозначающие физическое действие, и отдельные глаголы со значением психического процесса, наряду с ограничительным, могут иметь и дистрибутивное значение ср. порубить, попу­ гать, побросать. Приставка по- в ограничительном значении не присоединяется к однократным глаголам. Не имеют дели- митативного значения дериваты с приставкой по- от инхоатив- ных (потонуть, погаснуть) и каузативных (потопить, погасить) глаголов. Лишь редко, контекстуально, такие глаголы могут приобретать ограничительное значение. Ср. образования от каузативов: повеселить, погноить, поморить, поморозить, помо­ чить, посушить. Ограничительное значение этих глаголов за­ фиксировано Словарем современного русского литературного языка в 17 томах (далее — ССРЛЯ). Делимитативное употреб­ ление образований от инхоативных глаголов: посохнуть, почах­ нуть. Ср. «почахнуть — 1) чахнуть некоторое время: Больная почахла недели две и умерла-, 2) Разг. Зачахнуть, увять» (ССРЛЯ, 10, 1704). Приставочные дериваты инхоативных гла­ голов с суффиксом -е- обычно не получают ограничительного значения, статальные омонимы этим глаголов присоединяют, как все статальные глаголы, приставку по- в ограничительном значении, ср. Волосы побелели — Парус побелел недолго и исчез (в первом случае — результативный дериват инхоатив- ного глагола, во втором — ограничительный дериват статаль- ного глагола). Начинательное значение имеет приставка по-, присоединяю­ 166 щаяся к глаголам направленного движения (пойти, полететь). В тех случаях, когда глагол движения может быть направлен­ ным и ненаправленным, дериваты с по- могут выступать как в начинательном, так и в ограничительном значении (погрести, подуть, потопать), ср. Он погреб к берегу — Он погреб и бро­ сил весла, ср. также поковылять: «1) Пойти ковыляя, прихрамы­ вая 2) Ковылять некоторое время» (ССРЛЯ, 10, 871), где при­ ставочные омонимы воспроизводят по аналогии отношения пары пойти — походить. Те же отношения в посеменить, поскакать, где совмещаются направленное и ненаправленное движения. Таким образом, глаголы с приставкой по- в их отношении к ограничительному значению можно разделить на следующие группы: а) глаголы, выступающие .только с ограничительным значением (полежать, походить, поплясать, поплакать)-, б) гла­ голы с результативным значением, которые окказионально, в контексте, могут приобретать ограничительное значение: по­ думать, помолиться, побрить, почесать, это значение нередко не фиксируется словарями, так, ССРЛЯ не указывает ограни­ чительного значения глаголов покритиковать, пошептать-, в) ре­ зультативные глаголы, которые не получают ограничитель­ ного значения даже контекстуально: поблагодарить, посулить, почувствовать, позавидовать, посоветовать (ся), порекомендовать и т. д. 3 9; г) образования от глаголов направленного движения, они, как и глаголы предыдущей группы, не получают даже в контексте ограничительного значения; д) образования от гла­ голов, совмещающих значения направленного и ненаправлен­ ного движения, они могут иметь начинательное либо ограничи­ тельное значение. Возникает вопрос: почему одни глаголы с приставкой по- имеют ограничительное значение, другие его не имеют, а в третьих это значение совмещается с иным зна­ чением? Рассмотрим прежде историю формирования ограничитель­ ного способа действия в русском языке. Наиболее характерной для этого способа действия является группа дериватов от гла­ голов состояния: они выступают только в ограничительном значении. Как показывает материал, представленный выше, в древнерусском языке глаголы постояти, пожити, поболЕти и др. имели первоначально результативное значение. Приставка по-, утратив локальную определенность, имела у этих глаголов результативное значение, что в применении к глаголам состоя­ ния могло обозначать лишь прекращение, ограничение этого состояния. Вполне понятно, что это ограничение носило вре­ менной характер 4 0. Глаголы типа постояти и обозначали огра­ ничение времени данного процесса, причем два возможных проявления этого ограничения — процесс охватывает неопре­ 3 8 А . Н . Т и х о н о в , у к а з . с о ч . , с т р . 7 2 с л . 4 0 Н . Н е к р а с о в , у к а з . с о ч . , с т р . 2 1 9 . 167 деленную часть возможного времени, обычно небольшую, и процесс охватывает весь данный период — различались в глаголе только контекстуально. Для данной группы глаголов, как представляется, можно утверждать, что результативное зна­ чение предшествовало делимитативному, которое первоначаль­ но было только частной, контекстуальной реализацией общере­ зультативного значения. Статальные глаголы часто выступают с временными конструкциями, обозначающими, как долго длится данный процесс, продолжается данное состояние. Ср., напри­ мер: ПрЕставися въ Руси ВсЕволодъ месяця июля, и сЕдЕ на столЕ его брат Игорь, и сЕдЕ 2 недЕли (Син. 27); И сЕдЕвъ 2 недЕли, иде опять в Переяславль (Син. 70). Для русского язы­ ка раннего исторического периода вряД ли было бы правильным говорить о существовании ограничительного способа действия даже для образований от статальных глаголов, это контексту­ альное ограничительное значение. Не меняет ситуации то, что отдельные глаголы, как указывалось выше, уже в первых па­ мятниках выступают преимущественно в ограничительном зна­ чении. , Есть* основания предполагать, что ограничительное значе­ ние глаголов типа постояти оформлялось из результативного под влиянием соответствующих временных конструкций, среди которых были и конструкции с предлогом по. Для нас наиболь­ ший интерес представляют временные конструкции типа «по-1+ Вин. падеж», так как временные конструкции при глаголах состояния содержат винительный падеж. В «Материа­ лах» Срезневского указываются следующие значения конструк­ ций «по + Вин. падеж»: «... 4) для обозначения предела, гра­ ницы — до: ПогорЕ торгъ 1 домове по Рогатицю. Новг. 1 лет. ... 5) для обозначения времени — в продолжение, в течение: Илья зав Аза нбо по три лЕта и шесть мЕсяць. Изб. 1073 г. ... 6) для обозначения повторения определенного времени: Хождааста родителя его по вьсе лЕта въ Иерслмъ. Остроми- рово евангелие» (CM, II, 980—982). Можно установить определенный параллелизм во временном употреблении при­ ставки и предлога. Ограничительному значению конструкций с по (это значение обычно выступает в конструкциях со значением места, переносное употребление делает возможным их исполь­ зование в качестве временных, ср. образование сочетания, а затем союза по ка мЕста, правда, факты такого рода встречаются редко) соответствует ограничительное значение глагола, ср. Пожалуй гсдрь по ка мЕста побудеш на МосквЕ не покин домишку моего (Пам. 93). Конструкции со значением временного охвата соответствуют приставочным дериватам. с приставкой по-, контекстуально обозначавшим совершение дей­ ствия (состояния) в течение всего периода (вытесненными образованиями с про-). Наконец, в конструкциях третьего типа 168 (повторение времени) можно видеть определенную параллель к глаголам типа похаживать, поглядывать. Что касается пер­ вого типа конструкций, то можно предположить, что они сыгра­ ли определенную роль в закреплении ограничительного значения в дериватах с приставкой по- от статальных (и других) гла­ голов. Но скорее всего здесь происходило явление, названное М. Бреалем семантическим «заражением» 4 1: значение ограни­ чительного обстоятельства, часто употреблявшегося при резуль­ тативном глаголе с приставкой по-, который был образован от статального глагола, абсорбируется приставочным глаго­ лом и становится тем самым и значением его приставки. Сход­ ным образом, как представляется, сформировалось другое зна­ чение результативных глаголов — дистрибутивное. Определен­ ную роль в закреплении ограничительного значения за глаго­ лами с приставкой по- сыграло и развитие пердуративного спо­ соба действия (глаголы типа проболеть). Таким образом, как кажется, можно говорить о трех эта­ пах: 1) дериваты с приставкой по- от статальных глаголов имеют результативное (общерезультативное) значение, 2) дери- _ ваты в контексте могут получать ограничительное значение (здесь, собственно, не второй этап, а частная реализация пер­ вого этапа), 3) дериваты выступают в качестве ограничитель­ ных глаголов, можно говорить об ограничительном значении ^самого глагола (т. е. и приставки) независимо от контекста. Эти этапы для отдельных глаголов нередко разграничить трудно, в ряде случаев нелегко определить, является ли ограничитель­ ное значение контекстуальным либо собственно глагольным. Предпочтительное либо исключительное употребление глагола в ограничительном контексте дает возможность говорить об огра­ ничительном значении глагола, т. е. о дублировании ограничи­ тельного значения (ср. совр. Он опять поспал немножко...). Для отдельных образований с приставкой по- от статальных глаголов наличие ограничительного значения датируется вре­ менем первых памятников (XI—XII вв.). Но судя по возмож­ ности употребления дериватов с по- от статальных глаголов и не в ограничительном значении (см. примеры выше), вряд ли правильно утверждать, что в древнерусском языке того периода существовал делимитативный способ действия: даже у статаль­ ных глаголов он только начинает складываться, сформировался он позже. Целый ряд фактов говорит о том, что именно статальные глаголы были той базой, на которой сформировался делимита­ тивный способ действия, распространившийся и на другие гла­ гольные группы: а) наиболее ранняя фиксация ограничительного значения у дериватов с по- от статальных глаголов, б) частое употребление временных конструкций при статальных глаго­ 4 1 Michel Breal, Essai de semantique, Paris, 1899, стр. 220 сл. 169 лах, в) исключительно делимитативное значение дериватов с по- от статальных глаголов в современном русском языке. При­ чина всего этого — наиболее четко выраженное у статальных глаголов значение непредельности, на чем мы остановимся ниже. Дериваты с приставкой по- от глаголов ненаправленного движения в современном языке имеют только ограничительное значение. В русском языке XI—XVII вв. эти глаголы высту­ пают обычно в результативном значении, в отдельных случаях возможен ограничительный контекст. Ранее всего зафиксирова­ но в ограничительном значении поЕздити (XVI в.), затем поплавати (XVII в.). Остальные глаголы этого типа в огра­ ничительном значении отмечены лишь словарями XVIII в. Таким образом, можно считать, что ограничительное значение этих глаголов возникает в XVI—XVIII вв., т. е. позже форми­ рования этого значения у глаголов с по-, образованных от ста­ тальных глаголов. Можно предположить, что ограничительное значение у глаголов типа поЕздити, поплавати распространя­ лось и закреплялось под влиянием образований от статальных глаголов. С последними их объединяло общее значение непре­ дельности. Глаголы типа плавать, ходить и обозначают дейст­ вие, представленное как состояние: находиться в состоянии «пла­ вания», «хождения». Образования от этих глаголов с пристав­ кой по- совершенно утратили результативное значение и высту­ пают только как ограничительные. Дериваты с по-, образованные от глаголов речи, в памятни­ ках древнерусского языка выступают обычно в результативном значении, в отдельных случаях возможен ограничительный кон­ текст. Ограничительное значение, по нашим материалам, фик­ сируется впервые в словарях XVIII в. В современном языке эти глаголы выступают в результативном значении (напр. поговорить), такие глаголы могут употребляться и в ограничи­ тельном контексте либо в собственно ограничительном значении (пошептать). Глаголы рассматриваемого типа, образованные от глаголов, обозначающих разного рода звуковые явления, в памятниках выступают только в результативном значении. Ограничительное значение фиксируют впервые словари XVIII века, т. е. можно предположить, что формировалось оно в XVII—XVIII вв. В со­ временном русском языке это обычно именно ограничительные глаголы, не выступающие в результативном значении, утратив­ шие его (ср. поохать, поскрипеть, постонать). Дериваты с приставкой по-, образованные от глаголов со значением физического действия, в русском языке до XVIII в. выступают только в результативном значении. Ограничительное значение впервые отмечают словари XVIII в., т. е. можно пред­ положить, что ограничительное значение у этих глаголов оформ­ 170 ляется довольно поздно (приблизительно XVII—XVIII вв.). В современном языке эти глаголы (нередко один и тот же глагол) могут иметь и результативное (часто сочетающееся с дистрибу­ тивным) и ограничительное значения (ср. покосить, порубить). Глаголы с приставкой по-, образованные от глаголов, кото­ рые обозначают психические процессы и различные проявления человеческой деятельности, в памятниках чаще всего выступают в результативном значении. Ограничительное значение, судя по нашим материалам, встречается довольно поздно : повеселиться (XVI в.), погостить (XVI—XVII вв.). Можно предположить, что становление ограничительного способа действия у этих глаго­ лов происходило, начиная с XVI века. В современном языке глаголы этого типа нередко выступают в ограничительном зна­ чении, они могут иметь и результативное значение, причем оба эти значения иногда совмещаются в одном и том же глаголе (ср. помолиться). Можно следующим образом хронологически представить ста­ новление ограничительного способа действия в русском языке. Ранее всего оформляется и закрепляется ограничительное зна­ чение у образований от статальных глаголов. Затем это значе­ ние развивается у глаголов с приставкой по-, образованных от глаголов ненаправленного движения и глаголов, обозначающих психические процессы (приблизительно XVI—XVII вв.). Развитие анализируемого значения у дериватов с приставкой по- от гла­ голов речи, звука и физического действия относятся к еще бо­ лее позднему периоду — ориентировочно — XVII—XVIII вв. 4 2 В современном русском языке ограничительное значение явля­ ется единственным у дериватов от статальных глаголов, глаго­ лов ненаправленного движения, звука, многих глаголов речи и глаголов со значением психического процесса. В ряде случаев такое значение у дериватов с приставкой по- от глаголов речи, глаголов со значением психического процесса и глаголов, обозна­ чающих физическое действие, выступает как одно из возможных (наряду с результативным или результативно-дистрибутивным) значений. Закономерно возникает вопрос: чем объяснить столь неодинаковое закрепление ограничительного значения в различ­ ных семантических разрядах глаголов? Помощь в решении этой проблемы может оказать учение о предельности/непредельности глаголов. На связь категории предельности/непредельности с об­ разованием ограничительных глаголов обратил внимание А. В. Бондарко 4 3. 4 2 На позднее появление ограничительного значения у ряда глаголов с приставкой по- обратила внимание Е. А. Бахмутова (Развитие видовой соотносительности в русском языке, Казань, 1962, стр. 17 сл.), изучавшая становление префиксальных видовых пар в русском языке. 4 3 А . В . Б о н д а р к о , Л . Л . Б у л а н и н , Р у с с к и й г л а г о л , Л . , 1 9 6 7 , стр. 16. 171 6. Теория предельности/непредельности и тесно связанная с ней теория определенности/неопределенности не являются предметом специального рассмотрения в нашей статье, мы огра-. ничимся обзором, изложенным в работе Ю. С. Маслова «Роль так называемой перфективации и имперфективации в процессе возникновения славянского глагольного вида». Ю. С. Маслов считает, что понятие определенности/неопределенности в суще­ ствующих работах является «внутренне двойственным и нечет­ ким» 4 4. «С одной стороны, определенность понимается как зна­ чение конкретного, единичного действия (Бородин, Немец), с другой — как указание на наличие предела в протекании дей­ ствия (Мейе), иногда же как сочетание этих двух моментов (ван-Вейк). Соответственно под неопределенностью понимается либо значение неконкретного, обычного, многократного и слож­ ного действия (ван-Вейк, Бородин, Немец), а также значение состояния и действия, представленного как состояние, как спо­ собность к действию (Курилович, Бородич, Немец), либо отсут­ ствие указания на предел в протекании действия (Мене)» 4 5 Ю. С. Маслов предлагает вместо такого двойственного понима­ ния этого явления выделить две корреляции: 1) определенность/ неопределенность в подлинном смысле, 2) предельность/непре­ дельность. «В противопоставлении определенности/неопределен­ ности основанием деления служит конкретный или абстрактный (соответственно — единичный или множественный, простой или сложный и т. д.) характер действия, причем положительным чле­ ном противопоставления («интенсивным» по содержанию и «мар­ кированным» по форме) является — по крайней мере в доступных исследованию случаях — неопределенность. В противопоставле­ нии предельности/непредельности основанием деления служит наличие или отсутствие предела в протекании действия, направ­ ленность или ненаправленность действия на достижение этого предела. Здесь положительным членом (также и по содержанию и по форме) является предельность» 4 6. Категория определенно­ сти/неопределенности обычно исследуется на древнем материале для выяснения истории славянского глагольного вида (В. В. Бо­ родич, И. Немец). Обычно говорят, что эта категория сохраняется большинством славянских языков в небольшой группе глаголов определенного (направленного) и неопределенного (ненаправ­ ленного) движения (нести — носить, идти — ходить). Именно эту группу и привлекает Ю. С. Маслов, чтобы показать разли­ чие между двумя корреляциями — определенностью/неопреде­ ленностью и предельностью/непредельностью. Он считает, что глаголы движения вне контекста выступают как непредельные 4 /, 4 4 Ю . С . М а с л о в , Р о л ь т а к н а з ы в а е м о й . . . , с т р . 1 7 2 . 4 5 Там же, стр. 172—173. 4 6 Там же, стр. 175. 4 7 Там же, стр. 177. 172 В контексте же определенные глаголы могут быть и предельны­ ми (в контексте, указывающем на конечную цель движения) и, непредельными (время идет, бежит, вчера я ехал в автобусе и т. д.). «Значение конкретности, единичностти и даже простран­ ственной «однонаправленности» движения вовсе не то же самое, что значение направленности к какому-то пределу, к критиче­ ской точке, с достижением которой Действие должно «исчерпать себя» и прекратиться» 4 8. Другие авторы (например, А. Мейе 4 9) считают, что определенные глаголы движения имеют предел, не­ определенные не имеют его. Как представляется, определенные глаголы движения сближает с предельными глаголами то, что действие, обозначаемое глаголами типа носить — действие кон^ кретное, единичное и направленное — прекращается, «исчерпы­ вает себя» при достижении конкретного пункта, цели движения, который обычно при них указывается либо мыслится. Именно отсутствие такого внешнего предела, прекращающего данное действие, характеризует-неопределенные глаголы движения, ко­ торые следует считать непредельными (плавать у берега, летать над домом). Ср., с одной стороны, значение достижения пре­ дела, цели в глаголах типа ехать, идти, носить — доехать, при­ ехать и т. д., с другой — невозможность такого рода приставоч­ ных образований у глаголов неопределенного движения, при­ ставки в других значениях у этих глаголов выступают — поез­ дить, изъездить. Действительно, определенные глаголы не содер­ жат внутреннего значения предела, может быть, их правильнее назвать «полупредельными», как предложил А. В. Бондарко (устное высказывание), но это именно полупредельность, а не полунепредельность. Наличие внешнего предела у неопределен­ ных глаголов в итеративном значении (ср. пример Ю. С. Мас- лова: он каждый день ходит в университет 5 0) не превращает глагол в данном его употреблении в предельный, так как «огра­ ничитель» 5 1 действия (в университет) не прекращает действия, обозначающего постоянно повторяющееся явление. В фразах типа часы идут, время идет, дождь идет определенный глагол действительно выступает в непредельном значении, но это ре­ зультат его непрямого, переносного использования. Если в от­ дельных глаголах (напр. писать) совмещаются предельное и не­ предельное значения, реализуемые в особых контекстах, то гла­ голы движения, выступающие в парах по признаку «определен­ ность-неопределенность» в их прямых значениях должны быть отнесены, по нашему мнению, к предельным, либо «полупредель­ 4 8 Ю . С . М а с л о в , В о п р о с ы г л а г о л ь н о г о в и д а в с о в р е м е н н о м з а р у ­ бежном языкознании. Вопросы глагольного вида, М., 1962, стр. 17. 4 9 А . М е й е , О б щ е с л а в я н с к и й я з ы к , М . , 1 9 5 1 , , с т р . 2 2 6 . 5 0 Ю . С . М а с л о в , Р о л ь т а к н а з ы в а е м о й . . . , с т р . 1 7 7 . 5 1 См. И. П. Иванова, Вид и время в современном английском язы­ ке, Л., 1961, стр. 69. 173 ным» (определенные глаголы) и непредельным (неопределенные глаголы). Исследователи выделяют в германских языках три группы глаголов: предельные, непредельные и глаголы двойственного видового характера 5 2, иногда выделяют только предельные и непредельные глаголы 5 3. В основе такого подразделения лежит семантическое понятие внутреннего предела действия. «Как из­ вестно, глаголы в немецком языке могут обладать предель­ ностью; в значении таких глаголов заключено понятие предела, т. е. момент перехода к чему-то новому, хотя бы в перспективе. Глаголы непредельные — глаголы, в которых не содержится понятия предела; это глаголы, действие которых не ведет к пере­ ходу в новое качественное состояние и в которых поэтому дей­ ствие представлено в его ничем не ограниченном протекании, ср., например, предельные глаголы finden, einschlafen и непре­ дельные suchen, schlafen» 5 4. Пределом действия «может являться переход в другое состояние субъекта действия либо объекта дей­ ствия, достижение определенного результата...»' 5 5. Предельные глаголы содержат в, себе указание на предел, цель действия, при достижении этого предела, цели действие прекращается, ср. рус. найти — находить, вянуть — увянуть, где оба глагола в видовых парах являются предельными. Непредельные глаголы не содержат указания на предел, ничего не говорят о возмож­ ном достижении такого предела, ибо его нет, они обозначают лишь протекание действия, которое может иметь только времен­ ной лимит, ср. рус. сидеть, лежать, работать, учительствовать. Глаголы двойственного характера, в зависимости от контекста, могут выступать в предельном либо в непредельном значении, ср. изолированное write (непредельное) и в контексте Не wrote a preface, a savage, bitter preface, где глагол получает предель­ ное значение 5 6. Предельность/непредельность глагола сказы­ вается на его грамматическом и словообразовательном функцио­ нировании. В немецком языке непереходные непредельные гла­ голы образуют прошедшие времена с haben, а непереходные предельные глаголы — с помощью sein. Ср. две различные кон­ струкции в зависимости от предельного или непредельного зна­ чения того же глагола: Er hat als junger Mensch viel getanzt и Das Paar ist aus dem Saal getanzt 5 7. И. П. Иванова, называя, вслед за Л. Вул, синтаксические 5 2 И . П . И в а н о в а , у к а з . с о ч . , с т р . 6 3 — 7 0 . 5 3 О . И . М о с к а л ь с к а я , Г р а м м а т и к а н е м е ц к о г о я з ы к а , М , 1 9 5 6 , стр. 230. 5 4 Л . Р . З и н д е р , Т . В . С т р о е в а , П о с о б и е п о т е о р е т и ч е с к о й г р а м ­ матике и лексикологии немецкого языка, Л., 1962, стр. 44. 5 5 О . И . М о с к а л ь с к а я , у к а з . с о ч . , с т р . 2 3 0 . 5 6 В . Н . Ж и г а д л о , И . П . И в а н о в а , Л . Л . И о ф и к , С о в р е м е н н ы й английский язык, М., 1956, стр. 83. 5 7 Л . Р . 3 и и д е р , Т . В . С т р о е в а , у к а з . с о ч . , с т р . 4 4 — 4 5 . 174 условия, благоприятные для выявления предельного значения глагола в английском языке, ограничителями, выделяет три их типа: «1) однородные сказуемые, одно из которых выражено глаголом предельного видового характера; 2) дополнение (обыч­ но прямое), создающее ограничение действия .. . ; 3) обстоятель­ ства, создающие значение предела: обстоятельства времени, ука­ зывающие на последовательность действий, на их однократность; обстоятельства места со значением направления (для глаголов движения); обстоятельства цели (обычно также для глаголов движения)» 5 8. Мы столь подробно изложили взгляды советских германи­ стов на категорию предельности/непредельности, потому что эта теория удовлетворительно разработана на материале герман­ ских языков. Многие из этих положений вполне применимы и к русскому языку, где также существует категория предельности/ непредельности, на что обратил внимание Ю. С. Маслов. Выделенные выше шесть семантических групп глаголов по- разному реализуют категорию предельности/непредельности: одни из них исключительно (статальные) или преимущественно (в своем прямом употреблении) непредельны (глаголы неопре­ деленного движения, глаголы, обозначающие звуковые явле­ ния), другие же могут содержать и предельные и непредельные глаголы, а также глаголы, которые выступают (в зависимости от контекста) и в предельном и в непредельном значении (гла­ голы речи, физического' действия и глаголы, обозначающие пси­ хические процессы). Рассмотрим подробнее эти глагольные груп­ пы в их отношении к категории предельности/непредельности. Статальные глаголы принципиально непредельны, они обо­ значают состояние и не содержат никакого указания на его пре­ дел, завершение, цель, они не содержат указания на результат. При статальных глаголах не могут стоять ограничители, указы­ вающие на возможный предел (кроме временного), статальные глаголы непереходны, при них невозможны обстоятельства цели и направления. При них могут быть лишь локальные уточни­ тели, обстоятельства образа действия, временные ограничители. Непредельность статальных глаголов в русском языке прояв­ ляется и в их одновидовости. Статальные глаголы составляют ядро непредельных глаголов, ср.: «Непредельных глаголов в языке очень мало. По-видимому, это в основном глаголы, обо­ значающие состояние» 5 9. Вполне понятно, что после утраты при­ ставкой ро- (по-) в праславянском языке ряда локальных зна­ чений и превращения ее в чисторезультативную, это значе­ ние результата у образований от статальных глаголов могло быть только значением временного предела совершения дей­ 5 8 И . П . И в а н о в а , у к а з . с о ч . , с т р . 6 9 . 5 9 В . Н . Ж и г а д л о , И . П . И в а н о в а , Л . Л . И о ф и к , у к а з . с о ч . , стр. 83. 175 ствия — частичного или полного временного охвата. Затем за приставкой по- закрепилось ограничительное значение. Как указывалось выше, ограничительное значение ранее всего отме­ чается как раз у дериватов с приставкой по- от статальных глаголов, в других группах оно появляется позже. Можно пред­ положить поэтому, что ограничительное значение распространя­ лось у образований с приставкой по- от других семантических групп в зависимости от характера их действия, от отношения членов этих семантических групп к категории предельности/не­ предельности. Глаголы движения образуют пары, противопоставленные по признаку направленности/ненаправленности действия: идти — ходить, ехать — ездить, нести — носить, везти — возить, вести — водить, бежать — бегать, лететь — летать, плыть — плавать и некоторые другие пары. Как указывалось выше, есть основа­ ния считать направленные глаголы предельными (полупредель­ ными), а ненаправленные — непредельными. При-направленных глаголах обычно стоят обстоятельства направления или цели, обозначающие предел данного действия — после достижения указанного места-цели движение прекращается, действие «ис­ черпывается». При ненаправленных глаголах такие обстоятель­ ства направления-цели обычно не используются (ср. плыть к берегу — плавать у берега), постановка обстоятельства направ­ ления-цели делает глагол многократным. При этом движение не прекращается после достижения конечного пункта-цели, а периодически повторяется, т. е. и в этом употреблении нена­ правленные глаголы не являются предельными 6 0. Такие пары глаголов движения существуют во многих славянских языках, ср. польск. niešc — nosic, ise — chodzic и т. д. В болгарском языке противоположность направленности/ненаправленности в глагольных парах исчезла: утрачены направленные глаголы, и ненаправленный (по происхождению) глагол выражает оба зна­ чения, ср. нося — носить, нести, водя — водить, вести, возя — возить, везти 6 1, т. е. создалась ситуация, которая, например, существует в английском, немецком, французском языках, где направленность/ненаправленность движения передается одним глаголом, ср. лететь1летать и fly, fliegen, voter-, идти/ходить и go, gehen, aller; плыть]плавать и swim, schwimmen, nager. Зна­ чение ненаправленности, повторяемости, «неисчерпаемости» дей­ ствия, присущее глаголам типа ходить, возить, носить делает 6 0 С р . : « . . . м н о г о к р а т н о с т ь п р е о д о л е н и я п р е д е л а с о з д а е т п о с т у п а т е л ь н о е з н а ч е н и е , а с л е д о в а т е л ь н о , и з н а ч е н и е о б щ е й н е о п р е д е л е н н о с т и » ( Г . Н . В о ­ ронцова, О лексическом характере глагола в английском языке. Иностран­ ные языки в школе, 1948, 1, стр. 23). 61 л. А н д р е й ч и н , К ъ м м о р ф о л о г и ч н а т а х а р а к т е р и с т и к а н а в и д о в а т а система в съвременния български език. «Славистичен сборник. По случай IV международен конгрес на славистите в Москва», т. I, Езикознание, София, 1958, стр. 260. 176 их непредельными, и это сближает их с глаголами состояния — классическим представителем непредельности. Под влиянием образований от глаголов состояния ограничительное значение развивается и у образований с приставкой по- от ненаправ­ ленных, непредельных глаголов движения. В ряде случаев, очевидно, правильнее говорить об образовании новых гла­ голов с приставкой по- в ограничительном значении от непре­ дельных глаголов ненаправленного движения. У "дериватов с приставкой по- от данной группы глаголов ограничительное зна­ чение является единственным, это также является доказатель­ ством непредельного характера их исходной базы. Любопытны глаголы движения, не образующие оппозиций типа нести — но­ сить. Так, глаголы танцевать, прыгать, ковылять, семенить и вне контекста и в своем обычном употреблении непредельны, обра­ зования с приставкой по- от них являются делимитативами (по­ танцевать, попрыгать, поковылять). Но если в предложении есть обстоятельство направления-цели, т. е. глагол получает ««направленное» значение, образование делимитативов от него невозможно, дериваты с приставкой по- (если они существуют) имеют начинательное значение, ср. Они танцевали от двери к пианино. Прыгай к тому столбу! Он поковылял к выходу. Ср. еще образования от одного и того же глагола в предельном и не­ предельном значениях: Бросив недоумевающего Мечика, Пика с неожиданной бесовской прытью посеменил к маленькому че­ ловечку (Фадеев, Разгром), здесь действие направленное — «к маленькому человечку», исходный глагол пределен, дериват имеет начинательное значение; Посеменивши с довольно лов­ кими поворотами направо и налево, он подшаркнул тут же ножкой (Гоголь, Мертвые души), действие разнонаправленное — «направо и налево», исходный глагол непределен, дериват имеет ограничительное значение (оба примера ССРЛЯ, 10, 1465). Среди глаголов речи встречаются как предельные, так и не­ предельные (в основном их употреблении). Именно по этому принципу противопоставляются в западноевропейских языках главные глаголы речи sprechen — sagen, parier — dire, speak — say. В русском языке таким парам соответствует в принципе разговаривать.— говорить. Граница между основными глаго­ лами речи часто нарушается, так, предельный глагол может вы­ ступать в непредельном значении, ср. Говорите ли вы по-англий­ ски? Предельные глаголы речи, т. е. глаголы, требующие обяза­ тельного наличия при них прямого либо косвенного дополнения, как правило, не образуют делимитативов, ср. звать (кого) — позвать (результативное значение), жаловаться (кому на что) — пожаловаться, советовать (кому) — посоветовать, благодарить (кого) — поблагодарить, спорить ' (с кем) — поспорить. Если какой-либо из этих глаголов употреблен в непредельном значе нии, точнее — в непредельном контексте, дериват с приставкой 12 Заказ 937 177 по- от него приобретает делимитативный оттенок, ср. возможное двоякое понимание предложения: Поспорили — и хватит! Непре­ дельные же глаголы речи, т. е. глаголы, которые представляют речь как процесс, ненаправленное «говорение» вообще и обычно являются непереходными, образуют приставочные глаголы с по- в ограничительном значении, ср. побормотать, поворчать, позло­ словить, позубоскалить, поканючить, покричать, поораторство- вать, поорать, поразговаривать и т. д. Глаголы, обозначающие звуковые явления, как правило, не­ предельны. Поэтому они, как и глаголы состояния и ненаправ­ ленного движения, регулярно образуют дериваты с приставкой по- в ограничительном значении, ср. побарабанить, побренчать, побрякать, побулькать, повизжать, поворковать, повыть, погого­ тать, погреметь, погрохотать, погудеть, пожужжать, позвенеть, поикать, покудахтать, покуковать, попиликать и т. д. Если эти глаголы выступают в предельном контексте (а это обычно бы­ вает, если они употребляются в переносном значении — в роли глаголов речи), образование делимитативов от них либо невоз­ можно, либо затруднено, ср. Он бурчал что-то себе под нос, Он сопел что-то невнятное. Слова, которые можно отнести к глаголам со значением фи­ зического действия, очень неоднородны в плане предельности/ непредельности и тем самым — в возможности образования от них делимитативных глаголов. Их можно разделить на три группы. К первой относятся глаголы, которые обязательно имеют либо предполагают наличие при них прямого объекта, ср. брить, дарить, чесать, крыть, чинить, мыть, стелить, гладить, мерить, делить. Это предельные глаголы. Дериваты с по- от них имеют результативное значение, лишь в редких случаях такие слова могут выступать в ограничительном контексте, причем ограничительное^ здесь должна быть выражена «ограничите­ лями» (немного и т. д.). В связи с этим становится понятным, почему не приобрели ограничительного значения дериваты с по­ ст инхоативных и каузативных глаголов. Каузативные и инхоа- тивные глаголы — это всегда направленные, тем самым — пре­ дельные глаголы: каузативы (переходные глаголы) обозначают направленность действия на объект, объект подвергается воздей­ ствию; инхоативы (непереходные глаголы) обозначают действие- процесс, направленное на субъект действия, сам субъект под­ вергается внешнему или внутреннему воздействию. Отсюда — образования с приставкой по- от этих глаголов не имеют огра­ ничительного значения, это результативные глаголы, ср. пото­ пить — потонуть, погубить — погибнуть, побелить — побелеть (от инхоатива белеть), поблекнуть, пожелкнуть, -погрязнуть. Лишь в редких случаях дериваты с приставкой по- выступают в ограничительном значении, причем это значение часто сосед­ ствует с результативным или результативно-дистрибутивным 178 (примеры см. выше). Вторая группа глаголов со значением фи­ зического действия (в состав ее входят, главным образом, пере­ ходные глаголы) образует дериваты с приставкой по-, которые могут выступать в результативном и ограничительном значе­ ниях — в зависимости от контекста. Ср. Машина подействовала около получаса и сломалась — Подействуй хоть ты на него. Глаголы этой группы обычно дают дериваты с по-, имеющие результативное значение: подавить, погнуть, порубить, посечь, постирать, покроить, поломать, помолотить и т. д. В случае, если эти глаголы выступают как общее название действия, как не­ предельные, их дериваты могут иметь ограничительное значение. Очевидно, в этом случае правильнее говорить об ограничитель­ ном контекстуальном употреблении, чем об особом значении глагола, недаром такие значения не всегда фиксируются слова­ рями. К третьей группе можно отнести такие глаголы, дериваты которых не выступают в результативном значении. Это боль­ шей частью переходные глаголы. Их дериваты с приставкой по- обычно имеют ограничительное значение, но здесь, как и в пре­ дыдущем случае, ограничение во времени может оттесняться значением количественного ограничения, ср., например: погреть, поварить, покопать, попилить, покосить. Как отметил А. В. Бондарко: «Если приставка по- присоединяется к глаголу с предельным значением (многие из них являются переходны­ ми), то ограничительное значение может ослабляться. На перед­ ний план обычно выдвигается оттенок малой меры действия, а не ограниченности во времени, причем уменьшительное значение тоже может быть ослаблено. Внутренняя предельность действия исключает или ослабляет значение внешнего (временного или количественного) предела» 6 2. Как видим, глаголы со значением физического действия образуют дериваты с по-, которые либЬ имеют только результативное значение либо сочетают ограничи­ тельное значение со значением ослабленности действия. Три раз­ ряда этих глаголов выделены ретроспективно — в зависимости от значения их дериватов с приставкой по-, критерии их раз­ граничения, обусловившие семантику дериватов, определить нам не удалось. Очевидно, немалую роль в данном случае играет история становления чисторезультативной (т. н. видовой) при­ ставочной пары у этих глагол®в. Глаголы, обозначающие психические процессы и разного рода проявления человеческой деятельности, в значительной своей части являются непредельными, они представляют процесс как состояние, ср. бедствовать, благодушествовать, блаженствовать, властвовать, голодать, гостить, дежурить, зимовать, капризни­ чать, кн'яжить, красоваться, ликовать, маяться, мудрить, нерв­ ничать, пировать, пьянствовать, ревновать, рыбачить, хандрить и т. д. В некоторых случаях даже наличие прямого (редко) или 6 2 А . В . Б о н д а р к о , Л . Л . Б у л а н и н , у к а з . с о ч . , с т р . 1 6 . 12* 179 косвенного объекта при исходном глаголе не препятствует обра­ зованию от него ограничительного деривата, ср. (по)враждовать (с кем), (по)ухаживать (за кем), (по)флиртовать (с кем), (по)- гневить (кого), приставочный глагол возможен и в результатив­ ном значении, (по)грустить (о ком-чем), (по)мечтать (о ком- чем). Большинство же предельных глаголов этой группы в сое­ динении с приставкой по- образует результативные формы, ср. (по)кумиться (с кем), (по)брататься (с кем), (по)ворожить (кому), (по) заимствовать (что). (по) способствовать (чему), (по)нюхать (что), (по)чувствовать (что), (по)чуять (что), (по)- завидовать (кому), (по)нравиться (кому), (по)брезговать (чем), (по)верить (кому). Ср. два значения глагола смеяться: пер­ вому — непредельному — значению соответствует франц. гi re, второму — предельному — смеяться над кем-чем) соответ­ ствует франц. se moquer de. В первом случае приставочный гла­ гол (посмеяться) имеет ограничительное значение, во втором —- результативное. В ограничительном и результативном значениях выступают глаголы поглядеть, подумать, посмотреть, полако­ миться — в зависимости от предельного или непредельного зна­ чения глаголов. 7. В заключение можно сделать следующие выводы: а) Глаголы с приставкой по- в русском языке исторической эпохи имели главным образом результативное значение, ограни­ чительное значение, развившееся в них и вытеснившее или при­ соединившееся к более раннему — результативному, является более поздним, вторичным; б) Категория предельности/непредельности играет важную роль в развитии русской словообразовательной системы; как показывает изучение истории ограничительного способа дей­ ствия в русском языке, она явилась основной причиной различ­ ной эволюции глаголов с приставкой по-; в) Ядром формирующегося в русском языке старшего пе­ риода ограничительного способа действия явились дериваты от глаголов состояния; глаголы состояния по природе своей не со­ держат указания на предел, их результативные дериваты могли обозначать лишь временной предел (часть возможного времени или полный временной охват); впоследствии первоначальное значение нерасчлененного временного предела дифференцирует­ ся, образования с приставкой по- получили значение ограничен­ ной длительности; г) Под влиянием непредельных глаголов состояния, ограни­ чительное значение стало распространяться у образований от других непредельных глаголов: глаголов ненаправленного дви­ жения, глаголов со значением звука и т. д.; д) Есть основания предполагать, что ограничительный спо­ соб действия в русском языке не унаследован из общеславян­ ского языка, его формирование началось в историческую эпоху 180 и завершилось (если вообще можно говорить о завершении) к XVII—XVIII вв.; е) Наличие или отсутствие ограничительного значения у об­ разований с приставкой по- зависит от предельного или непре­ дельного значения исходного глагола; ж) Если ограничительное значение деривата зависит от не­ предельности исходного глагола, то делимитатив может служить критерием различения предельности/непредельности исходного глагола. Статья поступила в редакцию в январе 1972 г. 181 ИЗ ИСТОРИИ ИЗУЧЕНИЯ СЛАВЯНСКИХ ЗАИМСТВОВАНИЙ В ВЕНГЕРСКОМ ЯЗЫКЕ Ш. JI. Фодо Изучению различных слоев заимствованной лексики в вен­ герском языкознании уделено особое внимание. Нет почти ни одного исследователя венгерского языка, который не касался бы, в той или иной мере, вопросов заимствований. Такой чрез­ вычайный интерес к данной проблеме обусловлен прежде всего тем, что заимствованная лексика является одним из главных источников реконструкции древневенгерской звуковой системы, 1 не говоря уже о том, что она содержит богатейшую информацию не только лингвистического, но и культурно-исторического ха­ рактера. В исследовании заимствованной лексики венгерского языка центральное место занимает изучение слов славянского проис­ хождения. Это и естественно: ведь славянизмы представляют собой наиболее многочисленный слой заимствований в венгер­ ском языке. Последнее обусловлено тем, что непосредственные венгерско-славянские языковые контакты, начавшиеся более чем 1000 лет назад, продолжаются и по настоящее время. Исследование этого слоя лексики, имеющего первостепенное значение для изучения истории венгерского языка, интересовало ученых на протяжении многих столетий. Уже в XVI веке в от­ дельном приложении к своему пятиязычному словарю Ф. Вран- чичи (Vrancic) 2 дает те слова, которые, по его мнению, венгры заимствовали у «далматов», т. е. хорватов. Но строго научное изучение этого вопроса было начато только родоначальником славянского сравнительного языкознания Ф. Миклошичем, кото­ рый уделил исключительно большое внимание изучению славян­ 1 Ср.: Mollay К ä г о I у, Jövevenyszõ-kutatäsunk 1945-tÖl 1957-ig. — MNy, LIV, 1959. 2 F a u s t u s V e r a n t i u s , D i c i i o n a r i u m q u i n q u e n o b i l i s s i m a n i m E u r o p a e linguarum. Latinae, Italicae, Germanicae, Dalmati/c/ae et Ungaricae. Venetiis, 1595. 182 ских элементов в венгерской лексике. 3 Многие важные вопросы остались открытыми и после трудов Миклошича. Прежде всего,, Миклошич не смог ответить на вопрос, когда и откуда (из ка­ кого конкретно славянского языка) заимствованы эти славяниз­ мы. К сожалению, по отношению к значительной части славян­ ских заимствований вопрос остается нерешенным и сегодня, хотя после Миклошича многие видные деятели венгерского язы­ кознания занимались этой проблемой. 4 Наиболее полным лексикографическим исследованием, отра­ жающим славянизмы венгерского языка, является фундамен­ тальный труд академика Иштвана Книежи: «Словарь славян­ ских заимствований венгерского языка». 5 Словарь Книежи дей­ ствительно монументален, об этом свидетельствует и его объ­ ем — 60 печатных листов, и содержание — 2062 словарных ста­ тей, и список использованной литературы, которая содержит бо­ лее 400 названий. К сожалению, словарь остался незаконченным из-за прежде­ временной смерти автора. Второй том должен был содержать подробную историю изучения вопроса с критической оценкой всех работ в этой области, фонетический и морфологический анализ славянских заимствований( анализ хронологии, а также распределение их по язьжам-источникам и т. д.). 6 Следовательно, многие вопросы остались нерешенными и после работы И. Книежи. Кроме того, недостаточно изучены и славянские элементы лексики венгерских говоров, которые в его- книге отражены далеко не полно. Поэтому вполне справедливы замечания J1. Хадровича и JI. Гольди о том, что «в исследова­ нии славянских заимствований венгерского языка книга Ишт­ вана Книежи является одновременно завершением одного пе­ риода и в то же время началом другого.» 7 Книга И. Книежи оказала плодотворное влияние на этимо­ логические исследования в области венгерского языка, она зна­ чительно стимулировала дальнейший ход этих исследований. Ис­ ходя из неполноты охвата фактов народных говоров словарем Книежи (да это и не по силам одному человеку), многие иссле­ дователи неоднократно обращали внимание на необходимость 3 Главным его трудом в этой области является словарь славянских элементов венгерского языка: Die slavischen Elemente im Magyarischen. Wien, 1871. — Denkschriften der philosophisch — historischen Classe der Kai­ serlichen Akademie der Wissenschaften. XXI Band. 4 A s b o t h О s z k ä r , A s z l ä v s z ö k a m a g y a r n y e l v b e n . B u d a p e s t , 1 8 9 3 ' — ErtNyelvTud. XVI/3; он же, Szläv jövevenyszavak. I. Bevezetes es a külön- b ö z ö r e t e g e k k e r d e s e . B p . , 1 9 0 7 . — ß r t N y e l v T u d . X X / 3 ; M e l i c h J ä n o s , Szläv jövevenyszavaink. Bp., 1/1, 1903; 1/2, 1905. 5 K n i e z s a I s t v ä n , A m a g y a r n y e l v s z l ä v j ö v e v e n y s z a v a i . 1 / 1 , 2 , Bp.. 1955. 6 K n i e z s a I s t v ä n , 7 G ä l d i L . : M N y L I V , 1 3 ; H a d r o v i c s L . : I . О К . X . , 1 3 3 . 183 исследования славянских элементов в лексике живых народных говоров. 8 К сожалению, эти призывы остались почти без отклика. Пуб­ ликации последних 15 лет не внесли ничего существенно нового в изучение этого вопроса, поскольку материал для этих работ почерпнут авторами преимущественно из печатных или архив­ ных источников, 9 а те немногочисленные работы, которые посвя­ щены этимологизации славянских заимствований в различных внегерских говорах, большей частью носят случайный харак­ тер. 1 0 И только недавно появился первый сигнал о начале, воз­ можно, систематического изучения славянских заимствований в части венгерских говоров в Закарпатье: С. И. Ковтюк (стар­ ший преподаватель кафедры венгерского языка и литературы Ужгородского госуниверситета) избрал темой своей кандидат­ ской диссертации изучение украинских элементов в лексике вен­ герских говоров низовья реки Уж. 1 1 По данной теме появилось четыре кратких сообщения (тезисы докладов) 1 2. Предметом статьи Является критический анализ некоторых работ, появившихся в последние годы в СССР. Мы не касаемся работ периода, предшествовавшего выходу в свет словаря Кние­ жи, а также самого словаря, поскольку этим работам посвящен целый ряд исследований и рецензий 1 3. 8 В а 1 е с z к у Е.: Stud Sl. II /1956/, 346; Kiss L.: Mnyj V. /1959/, 14 Stud Sl. XIV /1968/, 253-7; Hatvanhet szõmagyaräzat. Bp. 1970 /Nyelvtudomänyi Ertekezesek, 70. sz.,/ 6 и др. 9 Библиографию этих работ, составляемую систематически Л. Кишшем для журнала «Rocznik Slawistyczny», см. в соответствующих номерах этого журнала. Особо следует отметить работы Л. Хадровича и Л. Кишша, кото­ рые содержат много ценных и интересных этимологий, главным образом, из числа славянских заимствований венгерского языка: Hadrovics L., Jöve- venyszõ-vizsgälatok. Bp., 1965 /Nyelvtudomänyi Ertekezesek, 50. sz./; Kiss L., Hatvanhšt szõmagyaräzat. Bp., 1970 /Nyelvtudomänyi Ertekezesek, 71./. 1 0 S i m a F . , T ä j s z õ m a g y a r ä z a t o k . — - M N y j V / 1 9 5 9 / , 1 4 0 — 1 4 6 ; K i s s L . , Szläv eredetü täjszavainkhoz, — MNyj V /1959/, 147—152; Pen a vi n O., Körögy nyelveben talälhatõ szläv szavak. — Nyr 88 /1964/, 450—456. 1 1 С . I I К о в т ю к , У к р а и н и з м ы в в е н г е р с к о м г о в о р е н и з о в ь я р е к и У ж Закарпатской области УССР. АКД, Ужгород, 1973. 1 2 С . I I К о в т ю к , С л а в я н с к и е з а и м с т в о в а н и я в б ы т о в о й л е к с и к е в е н ­ герского говора Ужгородского района, — Тези доп. та пов!д. до XIX наук, конф. УжДУ, Романо-германська та угорська ф!л., стр. 73—77; он же, Сла­ вянизмы в венгерском говоре с. Ратовцы Ужгородского района, — Всесоюз­ ная конференция по финно-угроведению (тезисы докладов и сообщения), Йошкар-Ола, 1969, стр. 40—42; он же, Украинизмы в венгерском говоре ни­ зовья реки Уж Закарпатской области (лексика, связанная с названиями физи­ ческих и психических особенностей человека). — Вопросы советского финно­ угроведения. Языкознание. Саранск, 1972, стр. 67. 1 3 К истории изучения славянских заимствований венгерского языка см.: 3.N Б а л е ц к и й, Об изучении истории славяноведения в Венгрии, — Wiener slavistisches Jahrbuch VII /1960/, 160—171; L. Gaidi, Sur quelques pionniers des rapprochements etymo-logiques slavo-hongrois — Stud Sl. I /1955/, 5—28; он же, De Gyairmathi ä Miklošich: Un chapitre de l'histoire des recherches e t y m o l o g i q u e s s l a v o h o n g r o i s e s — S t u d S l . I I / 1 9 5 6 / , 2 8 0 — 3 2 9 ; " H a u p t o v a , 184 * ^ * Упомянутые выше работы С. И. Ковтюка не содержат под­ робных этимологических разработок (в тезисах докладов для них просто нет места), но некоторые сопоставления в этих ра­ ботах, на наш взгляд, являются спорными или даже ошибочны­ ми, и поэтому мы считаем целесообразным кратко остановиться на них. Bränka 'ткацкая чесалка'. Автор сопоставляет это слово с yiK'p. бранка 'пленница', 'рекрут'. Венг . bränka к этому укр. слову не имеет никакого отношения, а заимствовано из укр. диал. бранка 'ткацкая чесалка для нам'атывания нитей основы' (Дзендзел1вський, Украшсько-захщнослов'янсьш лексичш пара- лел1, Киев, 1969, 149). Cipke 'папка, установленная между нитями на ткацком стан­ ке'. Сопоставление слова с укр. цток 'то же' фонетически не­ возможно. Необходимо исходить из формы 1^. падежа м. ч.: цтки. Koledal 'колядовать' заимствовано не из укр. колядувати 'то же' (венг. е на месте укр. а необъяснимо), а из слвц. koledoväti 'то же' (SSJ). Источником венг. piroha является не укр. пироги, а форма пирога Р. ед. ч. от укр. nuplz 'пирог', (см. Kniezsa SzIJsz, 423). Pratäl 'убрать что-то так, что потом трудно найти' заимство­ вано из слвц. pratat\ 'убирать, перекладывать' (Kalal), а не из укр. продати 'продать' (см.: Kniezsa SzIJsz, 446). Räsza 'рассада' из укр. розсада 'то же' фонетически невоз­ можно, (венг. а <1 укр. о исключено). Венгерское слово заим­ ствовано из серб.-хорв. г äsad 'то же' ( чсм.: Kniezsa SzIJsz. 459; NyK LXV, 88). Szädok(fa) 'липа' (венг. fa 'дерево') к укр. садок 'садик' ни­ какого отношения не имеет. Этому сопоставлению, кроме семан­ тики . слов, мешают и засвидетельствованные варианты венг. слова: szädok-fa, szäldök, szäldok-fa, szädop-fa, szäldek, zädog-fa, zädok-fa, zädor-fa, zõdog-fa 'липа' (MTSz II, 482). Этимология слова неизвестна; видимо, оно является исконным. Szörböl 'хлебать' по мнению Ковтюка (АКД, стр. 11) заим- Miklošicovy etymologycke pokusy v madarštine — Slavia XXVI /1957/, 57—78; рецензии на словарь Книежи см.: Gaidi L.: MNy LIV /1958/, 1 —13; Hadrovics L.: Stud Sl I /1955/ 423-6; он же, Nyr LXXX /1956/, 132-5; о н ж е , I . O K X / 1 9 5 7 / , 1 3 3 — 6 8 ; H o r b a t s c h V e l s S l a v I I / 1 9 5 7 / , 6 1 — 7 5 ; L . K i s s : Rocznik Slawistyczny XX /1958/, 53'—65; он же, Kniezsa Istvän, Bp., 1968 — MNy TK, 123—, 15—6; Moor E.: Stud Sl XII /1966/, 283—95; Pais D., MNy LI /1955/, 386—90; Reychman: Poradnik Jgzykowy 1960, 124—8. 1 4 Примеры без специальной ссылки на источник взяты из упомянутой нами работы С. И. Ковтюка: «Славянские заимствования в бытовой лексике венгерского говора Ужгородского района». 185 ••ствовано из укр. сьорбати 'то же', и современный звуковой об­ лик слова — это результат действия закона гармонии глас­ ных: укр. сьорбати > венг. szerbäl^>*szerbeiy> szörböl. В дей­ ствительности венг. szörböl никакого отношения к укр. сьорбати (и к заимствованному из него венг. диал. szerbäl) не имеет, а является собственно венгерским словом звукоподражательного происхождения (см. SzõfSz, 295 под szörp). Zsizsi 'горячий' (детск.), является собственно венгерским словом звукоподражательного происхождения и ничего общего не имеет с укр. жижа 'то же', этому противоречит и венг. i на месте укр. а. (см.: Kniezsa: SzIJsz, 1/2, 977). В отношении слов bobäjka и zabridäl автор говорит, что «они несомненно славянского происхождения, но трудно определить из какого именно языка они заимствованы». На самом деле венг. bobäjka 'вид кушанья* < слвц bobal'ky 'то же' (Kniezsa SzIJsz, 94), a sabridal 'придираться, мешать, болтаться под но­ гами' <С слвц. zabrdaf 'застрять в чем-то' (Kniezsa SzIJsz, 564). С. И. Ковтюк ошибочно усматривает украинизмы и в венгер­ ских зоонимах Bodri, Burkus 'прозвище собак'. Зооним Bodri не связан с укр. бодрий (С. И. Ковтюк: АКД, 9), а является ис­ конно венгерским и восходит к венг. диал. bodri 'кудрявый, кур­ чавый', что является производным от bodor 'кудри; оборки' (см.: TESz I, 319 под bodor; SzõfSz, 22). По мнению С. И. Ковтюка, венг. Burkus заимствовано из укр. Буркуш, производного от буркати, бурчати (С. И. Ковтюк; АКД, 9). На самом деле зооним Burkus восходит к венг. bur- .kus, burkos. burgos 'косматый; растрепанный', что является де­ риватом венг. borit 'покрывать' (TESz I, 392), а укр. Буркуш (как и чеш. burguš) заимствовано из венгерского (Rudnyc'kyj: EtDict Ukr. I, 262-3; Machek : EtSl, 51) и никакого отношения к буркати, бурчати не имеет. В 1968 г. в издательстве «Радянська школа» вышла книга А. М. Рота «Развитие венгерского языка. Венгерско-восточно­ славянские языковые контакты», 1 5 которая явилась первым' мо­ нографическим исследованием в области венгерско-восточносла­ вянских языковых контактов и .первым лингвистическим трудом, вышедшим в Советском Союзе на венгерском языке. 1 6 Диапазон вопросов, рассматриваемых автором, чрезвычайно широк. Автор выходит даже за пределы того широкого круга 1 5 А . М . R o t , A m a g y a r n y e l v f e j l ö d e s e . M a g y a r k e l e t i s z l ä v n y e l v i k a p - csolatok. Kijiv—Uzshorod, 1968. 1 6 Вторая часть книги «Венгерско-восточнославянские языковые контак­ ты» была расширена автором и защищена в качестве докторской диссертации. 186 проблем, на которые указывает заглавие, рассматривая, например в отдельной главе (стр. 23—28) проблемы происхождения языка. Видимо, этим обилием рассматриваемых вопросов и обуслов­ лена определенная нечеткость структуры книги. Так, второй раздел «О языковых контактах» (стр. 143—200), помимо главы,, посвященной проблеме языковых контактов, содержит такие главы, как «О славянских элементах венгерского языка», «Сла­ вянские языки и народы», «Из истории изучения венгерско-сла­ вянских языковых контактов». А в третий раздел книги (Вен­ герско-восточнославянские языковые связи) попали такие главы, как «Периодизация истории венгерского языка», «Обретение венграми родины», «Диалекты венгерского языка», «Классифи­ кация диалектов венгерского языка», «Диалекты украинского языка», «Венгерские говоры «Трансильвании», «Украинские го­ воры Закарпатья». Естественно, что при таком обилии вопросов автор не мог претендовать на исчерпывающее освещение их. И поэтому не случайно автор часто вынужден ограничиться заявлением «Мои исследования доказали» (на стр. 185—220 эта фраза повто­ ряется девять раз), оставляя без аргументации свои доводы. По этой же причине проблеме рассмотрения венгерско-восточно­ славянских языковых контактов, продолжающихся более 1000 лет, из этой довольно объемистой книги (15 печатных листов) непосредственно уделено около 50 страниц. Книга А. М. Рота, несмотря на отдельные недостатки, в це­ лом была положительно оценена как в СССР, так и в ВНР. 1 7 В данной статье мы проанализируем только те главы, в ко­ торых непосредственно рассматриваются проблемы венгерско- славянских языковых контактов. Не останавливаясь на достоин­ ствах рассматриваемых нами частей книги, мы кратко коснемся только тех проблем, которые кажутся нам спорными или по ко­ торым мы придерживаемся другого мнения. В главе «Древневенгерско-древнерусские языковые связи» (стр. 205—235) автор особое внимание уделяет вопросу о про­ должительности непосредственных др.венгерско-др.русских язы­ ковых контактов. По его мнению, проблема продолжительности и характера этих контактов еще не получила удовлетворитель­ ного решения. А. М. Рот прежде всего считает необоснованным утвердив­ шееся среди ученых мнение о том, что венгры вошли в сопри­ косновение с восточными славянами в 30-х годах IX века и та­ ким образом контактировали с ними в течение 60—70 лет, т. е. до ухода венгров из южно-русских степей в Паннонию (896 г.). 1 7 Рецензию на книгу, написанную Андрашем Мезе (ВНР) см.: Мово- 1 знавство, 1969, 2. — См. также оппонентский отзыв д. ф. н. К. Е. Май- тинской о докторской диссертации А. М. Рота в журнале СФУ 6 (1970), стр. 157—160. 187 Начало этих контактов он относит к VII веку. Лингвистические данные и аргументы, на которых Рот основывает свою гипотезу, часто являются туманными и неточными, и поэтому кратко остановимся на них. По мнению автора, венгерские племена в V веке, покинув территорию своей прародины, двинулись на юг к Дону, в Денту- Модьери. При этом почти без всякой аргументации и без всяких доказательств отвергается как устаревшая и несостоятельная гипотеза о том, что венгерские племена в V—VI вв. проживали на Кубани и на Северном Кавказе. Следует, однако, отметить, что на основании анализа данных византийских источников и вен­ герских слов осетинского происхождения многие видные иссле­ дователи считают бесспорным пребывание венгров в этом райо­ не. 1 8 Недавно такое предположение было высказано и венгерским археологом Иштваном Эрдели в результате изучения раскопок 1965 года на Таманском полуострове. 1 9 На Дону, говорит далее Рот, венгры в VII в. вступили в не­ посредственные контакты с восточными славянами, прежде всего с вятичами (стр. 211). В конце VII в. некоторые венгерские пле­ мена, перейдя Дон, вошли в соприкосновение со вторым восточ­ нославянским племенем — северянами. Из Денту-Модьери венгры пришли в начале VIII в. в Мещеру. Здесь они контак- товали как с вятичами, так и с северянами. Отсюда в конце VIII в. венгерские племена передвинулись в Леведию (р-н Дон­ ца), а в IX в. — в Этель—Кузу (стр. 211—212). Вот тот путь, который, по А. М. Роту, прошли венгерские племена за VII— IX вв. Это описание пути передвижения венгерских племен во многом является запутанным и противоречивым. Локализация перечисленных выше мест обитания венгров почти отсутствует. Можно только догадываться по отдельным намекам, о какой территории идет речь. Поэтому вполне естественно, что у чита­ теля остается чувство неудовлетворенности. Это усугубляется еще и тем, что данные, приводимые в подтверждение локализа­ ции этих мест, часто являются спорными или ошибочными, а иногда даже противоречащими положениям самого автора. Так, топоним Мещера, Мещерск автор отождествляет с этнони­ 1 8 Z . G o m b o c z , D i e b u l g a r i s c h e F r a g e u n d H u n n e n s a g e — U n g a r i s c h e Jahrbücher I. Berlin, 1921; N femeth Gyula, On ugor, het magyar, Dentü mogyer — MNy XVIII, 205—207; он же, A honfoglalõ magyarsäg kialakuläsa. Budapest, 1920, стр. 182; С z eg led у К а г о 1 у, Üj adatok az onugorok törtenetehez. — MNy XLII, 266—67; Magyarorszäg törtenete I., Budapest, 1964, стр. 30—33; Очерки истории СССР IX—XV вв., т. I, М., '1953, стр. 195—196; В. И. Лыткин, К этимологии слов угры и югра. — Этимология, 1968. М., 1971, стр. 198 и след; История Венгрии, т. I, М., 1971, стр. 88—90. 1 9 И ш т в а н Э р д е л и , К в о п р о с у о п р е б ы в а н и и д р е в н и х в е н г р о в н а Кубани. — Congressus Tertius International Fenno-ugristarum. Tallinn, 17.—23. VIII. 1970. Тезисы II, стр. 176. 188 мом венгров — magyer, magyar, рассматривая в этом доказа­ тельство пребывания в VIII в. венгров в этом районе. Это не­ убедительный аргумент. Большинство исследователей отождест­ вляет Мещеру с мордовским tueškär 'пчеловод' (Фасмер II, 616). И даже если принять точку зрения О. Н, Трубачева, который считает вероятным тождество названий Мещера, мишари и упо­ минаемых в летописи под 1551 годом во время похода на Казань мачяр, мажар и который, следовательно, источник этих слов видит в' этнониме венгров — megyer, magyar (см.* Фасмер II, 616),. то и это только опосредствованная связь между топони­ мом Мещера и этнонимом венгров — megyer, magyar, поскольку Мещера связана только с этнонимом летописных мачяр, мажар (этническая принадлежность которых не установлена, но кото­ рые, по всей вероятности, являются потомками оставшихся в «башкирской прародине» венгров, которых разыскал в XIII в. венгерский монах Юлиан 2 0) и никоим образом не является сви­ детельством о древнем (VIII в.) пребывании венгров в этом районе. Территорию Леведии автор помещает в районе Донца и на территории современной Тамбовской и Харьковской областей (но это же разные географические районы!). В подтверждение этой своей гипотезы А. М. Рот ссылается на топоним Лебедяны, однако топонимы этого типа находятся не на указанной терри­ тории, напр.: Лебедяны — в Липецкой области, Лебедин — в Сумской области и т. д. Гипотезу о пребывании венгров в IX в. в этих районах автор считает подтвержденной в частности на­ личием таких топонимических названий, как Можарка, Старе Можарове (Харьковская обл.), Маджари (Днепропетровская обл.), которые сохраняют память о самоназвании венгров me­ gyer i. Сопоставление этих топонимов с этнонимом megyeri, по меньшей мере, спорно. Как показал Д. Немет, этому сопостав­ лению мешает фонетический облик сопоставляемых слов. Эти топонимы могут быть сопоставимы, по крайней мере, с совре- венным названием венгров magyar, но поскольку magyar упот­ ребляется только с XIII в., эти топонимы не могут сохранять память о венграх VIII—IX вв. По мнению Немета, эти названия могли попасть в эти края после татарского нашествия через та­ тарское посредство, ср. крым.-тат. Madžar 'собственное имя; топоним, а также 'телега' (<^magyar), могут сохранять следы угнанных -татарами в плен венгров или же связаны с той частью венгерских племен, которые остались на территории прародины (т. е. в совр. Башкирии), и которые впоследствии были ассими­ лированы 2 1 (ср. также сказанное выше о топониме Мещера). Б. Мункачи также связывает топнимы типа Можарка, Можа- ровка, Можары (населенные пункты в Татарии) с башкирскими 2 0 В . И . Л ы т к и н , у к а з . с о ч . , с т р . 2 0 0 . 2 1 См. далее: Nemeth G у u 1 а, указ. соч., стр. 330 и след. 189 венграми 2 2, а топонимы Можарск, Можарское, Можарка (мест­ ные названия на р. Куме) сближает с этнонимом magyar, без комментария относительно возможной хронологии возникнове­ ния этих названий. 2 3 И наконец, небезынтересно отметить, что подобные этим то­ понимам нарицательные слова можно найти и в русских гово­ рах. Ср.: русс. диал. мажарка, маджара, можара 'большая та­ тарская арба; 'телега' (Даль) <^крым.-тат. tnadšar 'телега' венг. magyar 'венгр, венгерский' (Фасмер II, 557). Вызывает удивление и то, что автор ведет венгров из пра­ родины по довольно странному пути: из Башкирии к Дону, а потом вдруг в обратном направлении в Мещеру (Мещера = название района среднего Приочья, на восток от Москвы-реки — Ш. Ф.) 2 4 и снова на юг (минуя Дон!!) к Донцу (Леведия) и в междуречье Днепра и Дуная (Этелькузу). Этому, конечно, трудно поверить. К изложенному выше следует добавить, что в VII в. на Дону венгры не могли встретить вятичей, поскольку те в это время жили на Верхней Оке и только в VIII—IX вв. или несколько позже появились в глухих дебрях Верхнего Подонья, «куда до этого времени, т. е. до VIII—IX вв., они, кажется, никогда еще не проникали» 2 5, а в VIII в. в Мещере венгерские племена не могли бы войти в контакт не только с северянами (которые ни­ когда не обитали в этом районе, а жили в бассейнах Десны, Сейма, Сулы и Ворсклы 2 6), но даже с вятичами, селения кото­ рых по Оке не доходили даже до устья Москвы-реки 2 7. Не менее противоречивы и лингвистические аргументы, при­ водимые автором в подтверждение своей концепции. Так, в под­ тверждение того, что контакты венгров с вятичами начались еще в VII в., А. М. Рот ссылается на венгерского тюрколога Д. Немета, который возводил славянское (др. русское) назва­ ние венгров 'угры' ('< ogr-) к тюркскому племенному названию 'оногур', с которыми венгры долгое время жили в тесном пле­ менном союзе, и на Я. Мелиха, который якобы доказал, что сла­ вянское ogr- восходит к III—VII вв., ибо позже это название не могло образоваться, поскольку в VIII в. уже не существовал племенной союз 'оногур'. К сожалению, автор не дает ссылок на работы упомянутых авторов, поэтому неизвестно, откуда взяты эти данные. Но нам кажется, что Рот здесь неточно вос­ производит их высказывания. В этом можно убедиться, если 2 2 Etnograph'ia (журнал, Будапешт), VI, 140. 2 3 Там же, см. также Фасмер, II, 637 и 616. 2 4 См. также Фасмер, II, 616. 2 5 П. IT. Третьяков, указ. соч., стр. 240, 256, 271. 2 6 Там же, стр. 242. 2 7 Там же, стр. 238. 190 сравнить сказанное по этому поводу Я. Мелихом в одной из главных его работ: «Венгрия в период обретения Родины». Так, на стр. 13, Мелих, действительно, говорит о том, что все славян­ ские названия венгров (польск. wggrzyn; чет. uher; слвц. ufior, uher; слвн. vogrin; хорв. vugrin, ugrin; серб, agar; др. русс. угрин, угре, угри) восходят к общеславянской форме ogbriw, мн. ч. о^ъге. Это можно объяснить, только предположив, что это название было известно славянам еще до их расселения, т. е. до VI в. Но автор здесь же добавляет, что этим именем славяне называли гуннов-оногуров, а позже и другие народы, которые жили в р-не Черного моря, Кавказа ,и Урала, и было перенесено на венгров только в IX в. Славянское имя о^ъге, продолжает Мелих, в IX в. попало к византийцам, а оттуда и в латиноязычную литературу и в латино-германские языки. 2 8 Как видно из изложенного, отодвигая начало венгерско-вос- точнославянских контактов к VII в., автор не вправе ссылаться на Мелиха: последний недвусмысленно подчеркнул, что начало этих контактов должно быть отнесено к IX в., хотя возникнове­ ние термина ogwe он действительно отнес к V—VI в., но по со­ вершенно иным, чем А. М. Рот, соображениям (см. выше). Сле­ довательно, происхождение этнонима ogwe не имеет доказатель­ ной силы при решении данной проблемы. Это становится еще более очевидным, если учесть новую, весьма четкую и убеди- тельную этимологию этого термина, предложенную В. И. Лыт- киным. Суть ее сводится к следующему: древнерусское название венгров угр- (<^Угър-), летописное югра (название мансийцев и хантийцев) и современное коми-зырянское название хантийцев и мансийцев йогра единого происхождения. Они были заимство­ ваны из пермских языков и отображают разную стадию разви­ тия общепермского *jõngra 'светлая река' (= р. Белая?). Сла­ вяне (анты) не имея еще контактов с венграми, могли позаим­ ствовать их имя через предков удмуртов и коми в V в. Это слово через русский могло проникнуть на запад и стало обозна­ чать венгров. 2 9 Кроме рассмотренного термина, о ранних (до VIII в.) кон­ тактах венгров с восточными славянами, по мнению Рота, сви­ детельствует и венг. vereb 'воробей' < др. русс, веребий 'то же', поскольку это сдово «отражает еще период до изменения ter >> tor (др. русс, веребий > воробей), которое происходило в VIII в. (стр. 211). Прежде всего неизвестно, какое изменение ter^>tor, происходящее в начале VIII в., имеет в виду автор? С другой стороны, русс, воробей не есть результат развития из др. русс. веребий, как он полагает. Воробей восходит к праформе *vorb 2 8 М е 1 i с h J a n o s , А h o n f o g l a l ä s k o r i M a g y a r o r s z ä g . — А m a g y a r nyelötudomäny kžzikönyve. 1/6. Budapest, 1929, стр. 13; Nemeth G y., указ. соч., стр. 181 —182; В. И. JI ы т к и н, указ. соч., стр. 201—202. 2 9 В . И . « П ы т к и н , у к . с о ч . , с т р . 2 0 2 — 2 0 6 . 191 О русс, воробей; укр. горобець, воробець\ бол г. врабец-, сербо- хорв. врабец и т. д.), а др. русс, веребий (Срезн. I, 243); русс, диал. вирябий (Фасмер I, 352); укр. диал. веребей (ЭСРЯ вып. II, 164); бел. веребий (Носович) восходят к *иегЬъ (ЭСРЯ вып. III, 164; Фасмер I, 352; Kniezsa SzIJsz. 554). Ср. также: финск. иагри < др. русс, ворбъ, а эст. värb, водск. värpo др,- русс. вербъ (см. Mikkola, Berührungen, 104; Kalima, Slaav San, 181). , В формах *vorb ~ *verb отражается, видимо, древнее индо­ европейское чередование оЦе. Ср.: др. русс., укр. лебеда ~ ло- бода\ слвн. lebeda ~ laboda\ чеш. lebeda\ слвц. loboda (Фас­ мер II, 469); русс, вертеть ~ воротить (Фасмер I, 301, 355); русс, лепетать ~ лопотать (Даль), укр. лепетати ~ лопотати (Гршченко) и т. д. 3 0 Венгерские csaläd 'семя' и cseled 'прислуга' Рот считает за­ имствованными в разное время из др. русс, чалад ~ чЪляд, причем csaläd «др. русс, чалад ~ чалАд ~ челАдъ), по его мнению, свидетельствует о том, что «оно заимствовано в VIII в., т. е. в период перед палатализацией полумягкого ч, a cseled (др. русс, челядь) — вторичное заимствование после палатиза- ции полумягкого ч> ч'» (стр. 212 и 216). В этой этимологии много туманных .моментов. Прежде всего, автор ошибочно усматривает здесь др. русс, изменение а > е (или а > £): чалад чЪляд в позиции после ч' (стр. 212). Рус­ ское челядь, др. русс, челядь восходит к праслав. *celjadb (см.: Vasmer III, 314; Slawski I, 115; Преображенский III, 62; Machek 68; Kniezsa SzIJsz 120), поэтому приводимая Ротом форма чалад ~ чалАд (со ссылкой на Лаврент. летопись) никоим об­ разом не может -быть первичной формой этого слова, а является, видимо, ошибочной реконструкцией самого автора. Кроме того, для объяснения разницы между венг. csaläd и cseled нет надобности в таких искусственных реконструкциях. Источником обоих слов является слав. *celjadb, а разница в звуковом облике венг. слов — это результат выравнивания в разном направлении их звукового ряда согласно закону о гар­ монии гласных (TESz I, 471—472, 493; Kniezsa SzIJsz, 119—120; SzõfSz, 35—38; EtSz I, 823). Относительно заимствования этих слов из др. рус. языка аргу­ ментов ни за, ни против нет. Они могли быть заимствованы почти из любого слав, языка. Еще два кратких замечания: утверждение автора о том, что микротопонимика днепровских порогов восходит к венгерским племенным названиям (стр. 212), по нашему мнению, является необоснованной или же результат оговорки; название реки Угра (приток Оки) не связано, как это считает автор, с др. русским 3 0 Ср. также: С. Б. Берн штейн, Очерк сравнительной грамматики славянских языков, М., 1961, стр. 226 и сл. 192 названием венгров: Угре и венгерские племена в бассейне Угры никогда не обитали (см.: Фасмер IV, 147). Интересны рассуждения автора о принципах этимологизации. Он выдвигает и другие требования учета при этимологизации, томимо традиционных критериев (фонетического, семантического, хронологического): археологического, этнографического, истори­ ческого, культурно-исторического и др. Все эти критерии необ­ ходимо учитывать в совокупности. В зависимости от количества критериев, подкрепляющих этимологию того или иного слова, он выделяет 3 степени «относительной этимологической досто­ верности»: максимальная — 5—6 критериев, средняя -— 4—5 критериев и минимальная — 3—4 критерия (стр. 190). К сожалению, автор прежде всего сам не учитывает эти кри­ терии, или, по меньшей мере, читателю не совсем ясно, как и где он их принимает. Мнение свое он выражает в категориче­ ской форме, не аргументируя его даже в тех случаях, когда его - мнение в корне расходится с мнением других исследователей. Нам было бы, безусловно, интересно знать, чем автор мотиви­ рует свою позицию, но он, вообще, отказывается от анализа (или хотя бы упоминания) противоположных мнений. Оставляет желать лучшего также структура и построение словарных статей. Выделение заглавных слов часто случайно, а иногда даже тенденциозно. Например, в словарной статье borozda заглавное слово является узкодиалектным, а .наиболее распространенный фонетический вариант baräzda (это и литера­ турная форма) не приводится (стр. 218). А в словарной статье bervena вообще не известно, откуда взял автор форму, выде­ ленную им в заглавную. Этимологические, диалектные и др. словари венгерского языка не знают этого варианта слова. При ссылках на литературу того или иного слова автор со­ блюдает алфавитную (в отличие от общепринятой хронологиче­ ской) последовательность, что нельзя признать удачным. К тому же, не разграничены перечни литературы по этимологии венгерских слов и их славянских этимонов, а это также создает определенные неудобства при чтении книги. В упомянутый спи­ сок древнерусских заимствований венгерского языка автор вклю­ чил 35 слов, которые распределены по нескольким понятийным группам. Часть этих слов признана древнерусскими заимствова­ ниями большинством исследователей. Это такие слова, как jäsz, lengyel, szegye, tanya, varsa, vereb, которые заимствованы еще в IX в. (см. Kniezsa SzIJsz и TESz в соответствующих местах), а naszäd и kerecset, отнесенные А. Ротом к заимствованиям VII— IX вв., заимствованы из древнерусского языка в XII—XIII вв. в результате торговых или династических связей венгров с вос­ точными славянами (TESz 453 и 1001). К тому же naszäd 'не­ большое военное судно' к рыболовству, как это утверждает А. М. Рот, никакого отношения не имеет. 13 Заказ 937 193 Включен в этот список и целый ряд так называемых «нейт­ ральных» славянизмов, т. е. слов, славянские соответствия ко­ торых фонетически и семантически тождественны или, по край­ ней мере, очень близки друг к другу и которые с одинаковой достоверностью могут быть объяснены примерами из нескольких славянских языков. При этом экстрал ингвистические (культурно- исторические и т. п.) критерии также нейтральны. Это такие слова, как ikra 'икра', is zap 'иссыпь', läz 'лесная поляна', vajda 'воевода' и др. По мнению исследователей, непосредственный источник этих слов неопределим: Kniezsa SzIJsz, TESz. Перечис­ ленные слова приводятся автором без всяких комментариев и подтверждения новыми данными, и поэтому их древнерусское происхождение является, по меньшей мере, спорным. Автор также без колебания относит к древнерусским заим­ ствованиям все те слова, которые имеют соответствия в др. русс, языке, оставляя без внимания не только экстралингвисти­ ческие, но и собственно лингвистические факторы. Так, в качестве лингвистических свидетельств влияния вос­ точных славян на строительную культуру венгров автор приво­ дит следующие слова: венг. bervena < др. русс. бърьвьно\ венг. gerenda < др. рус. грАд ~ грАда, венг. palota < др. русс, пола- та; венг. terem <; др. русс, полата (?! это, очевидно, опечатка вместо терем). В пользу мнения о заимствовании этих слов из др. русс, языка нет убедительных лингвистических аргументов. С другой стороны, др. русс, палата довольно позднее заимст­ вование из греческого. Палата, как и терем, является типично византийским термином и никакого отношения к строительству не имеет, а связано, видимо, с византийским влиянием в резуль­ тате принятия христианства на Руси (Ср.: Преображенский II, 6; Фасмер III, 307). Об этом свидетельствуют, как нам пред­ ставляется, и некоторые значения русских слов, напр.: др.русс. палата (полата) 'ризница церковная'; полаты 'хоры у церкви, прид-Ьлъ в верхнем ярусе церкви' (Срезневский II, 1122—1123). См. также: теремъ 'ризница'; черемьць 'часовня, небольшой храм без алтаря' (Срезневский III, 950—951). Слабость сопоставления венг. palota и др.русс, полата чув­ ствовал и сам автор, поэтому он и предполагает, что в старину венг. слово имело значение 'шатер', барский дом (деревянный)', но это предположение не подкреплено фактами. Слово в таких значениях нигде не зафиксировано. Венг. слово заимствовано, по всей вероятности из др. болгар­ ского полата (Ср.: SzõfSz 207; Kniezsa SzIJsz 379; NyK LXVI,* 47, 48). Не менее спорны и слова, относящиеся к сельскохозяйствен­ ной терминологии. Автор, не приводя никаких дополнительных фактов, отвер­ гает принятые в венгерском языкознании этимологии некоторых 194 слов, причисляя их к древнерусским заимствованиям. Напр. венг. csoroszlya 'чересло', отнесенное автором в эту группу, счи­ тается заимствованным из древн. болгарского (см.: Kniezsa SzIJsz 142; NyK LXV, 89; NyK LXVI, 61; TESz I, 558), gerendely 'дышло плуга, грядиль' из болгарского или словацкого (Kniezsa SzIJsz 192; TESz I, 1051) и др. Не колеблясь, автор включил в этот список и такие слова, этимология которых не установлена с достоверностью и по сей день, преодолевая трудности их этимологизации умалчиванием этих трудностей. Это прежде всего касается слов baräzda 'бо­ розда', borona 'борона' и некоторых других. Трудность при опре­ делении источника этих слов заключается в том, что наряду с лит. baräzda и диал. bräzda, beräzda в говорах встречаются и barazda, barozda, borozda и др., т. е. во втором слоге гласная в одних случаях долгая, (а), а в других краткая (о, а). Анало­ гичное наблюдается- и со словами borona, с той разницей, что краткий звук находим в лит. форме, но диалектные формы ши­ роко представляют и вараинт с а: trräna, baränya, brätina и др. И. Книежа, посвятивший большое исследование вопросам долготы и краткости гласных в славянских заимствованиях вен­ герского языка (NyK LXV, 77—101; LXVI, 59—65), убедительно показал, что долгота и краткость в венгерских словах соответ­ ствует долготе и краткости их славянских этимонов. В отноше­ нии наличия параллельных форм с ä ~ о в указанных словах Книежа также не нашел удовлетворительного ответа. Он по этому поводу говорит: «Наименее вероятным мне представляется объяснение заимствования их (вариантов с краткой гласной — Ш. Ф.) из такого славянского языка, который уже не знал кван- т и т а т и в н о с т и . . . С к о р е е в с е г о , н у ж н о б ы л о б ы в з в е с и т ь в о з м о ж н о с т ь з а и м с т в о в а н и я и х и з русских полногласных форм» (разрядка наша — Ш. Ф.) (NyK LXV, 89). А. Рот, неправильно интерпретируя это высказывание И. Книежи (стр. 216), решил эти трудности, включив все упомя­ нутые слова в число древнерусских заимствований. При этом он не обратил внимания на то, что ряд проблем остался нере­ шенным и в дальнейшем. Прежде всего необъяснимо на венгер­ ской почве изменение о а, следовательно, нельзя предполо­ жить, что исходной формой всех вариантов слова baräzda была borozda. К тому же borozda, зафиксировано только в XVI в., тогда как bräzda уже в XI в., а baräzda в XIII в. (Kniezsa SzIJsz, 81). Что касается вариантов с краткими о, а, то они, видимо, мо­ гут быть объяснены как результат развития из форм, содержа­ щих долгие гласные. Попытка такого объяснения была пред­ принята Э. Моор. Суть его можно изложить следующим обра­ зом: в этих словах произошло сокращение гласной вследствие 13* 195 вставки дополнительной гласной для ликвидации скопления со­ гласных в начале слова, т. е. процесс образования этих форм можно представить так: слав, brazda > венг. bräzda > baräz­ da > barazda > borozda (NyK LXVI, 43—57). Изложенное в одинаковой мере относится и к слову borona, а также и к дру­ гим словам этого типа. Предположение Э. Моора, несомненно, заслуживает внима­ ния, хотя его, очевидно, необходимо проверить на большем ко­ личестве фактов. Но уже сейчас, на основе вышеизложенного, вполне естественно предположить, что первичными формами этих слов были формы с долгим гласным. Следовательно, источ­ ником этих слов мог быть язык, в котором соответствующие слова также содержат долгие гласные, а таковыми являются словацкий и южнославянские языки. Среди слов, объединенных в понятийную группу «Обществен­ ная и духовная жизнь», нет ни одного слова, которое с полной достоверностью можно было бы отнести к заимствованиям из древнерусского языка. Этому мешают обстоятельства как линг­ вистического, так и культурно-исторического характера. О словах csaläd ~ cseled уже говорилось выше. Здесь мы остановимся на остальных словах, включенных в эту группу. Сопоставление венг. karäcsony 'рождество' с др. русс, корочун 'зимний солнцеворот', 'смерть' уязвимо во многих отношениях. Прежде всего, не решена окончательно этимология др. русс, слова. По Фаемеру, оно, вероятно, связано с сербохорв. крачати 'шагать', т. е. 'шагающий, переходный день; день солнцеворота' (Фасмер II, 336—337). Значение венг. karäcsony как сугубо хри­ стианского термина необъяснимо из значений русского слова. К тому же значение 'смерть' прямо противоположно основному содержанию термина karäcsony 'рождество' — рождению. Фоне­ тически также несопоставимо венг. karäcsony с др. русс, коро- чунъ, поскольку венг. а на месте др. русс, о необъяснимо. Р1сточником венг. слова может быть болг. крачун, 'рождест­ венский день' (БТР-Млад. I, 1081) или слвц. kraeun 'рождество' Украинский диал. (Закарпатье) крачун 'рождество' из слвц., а не наоборот, как утверждает А. Рот (Ср. TESz II, 371—372). Венг. zsidõ 'еврей, еврейский' заимствовано не раньше XI в. Об этом свидетельствует начальный zs (ž), появление которого в системе фонем венг. языка датируется XI в. (Kniezsa SzIJsz, 576). Заимствовано же это слово из болгарского или хорватского языков (Kniezsa, там же). Остальные слова, входящие в эту подгруппу (kereszt, szombat, szerda), с точки зрения своей фо­ нетики и семантики являются нейтральными, хотя исследователи считают их южнославянизмами (см.: TESz и Kniezsa SzIJsz в соответствующих местах). Против возможности заимствования этих слов из древнерус­ ского языка свидетельствуют и данные культурно-исторического 196 характера. Так, христианство на Руси было принято в 988 г., гт. е. на 100 лет позже ухода венгерских племен из южно-рус­ ских степей в Паннонию. Поэтому совершенно невероятно, что язычники-венгры смогли позаимствовать у восточных славян ряд терминов, связанных с такой культурой, к которой как древ­ ние руссы, так и венгры приобщились только на 100 лет позже времени предполагаемого заимствования этих слов венграми. Все перечисленные выше слова и в др. русском языке являются заимствованиями и проникновение их на Русь связано с приня­ тием христианства из Византии через Болгарию (главным обра­ зом, с X в.). 3 1 К венграм же эти термины могли попасть еще раньше (или по крайней мере одновременно), поскольку есть свидетельства о том, что Кирилл и Мефодий еще в IX в. побывали среди венг­ ров, где они были тепло встречены племенной знатью. 3 2 Таким образом, нет никаких убедительных аргументов в пользу того мнения, что такие венгерские слова, как karäcsony, kereszt, szerda, szombat, palota, terern и др. заимствованы из др. русского языка. Наоборот, обстоятельства IX—X вв. свидетель­ ствуют против этого. Большинство исследователей считают эти слова заимствованиями из древнеболгарского языка. 3 3 Происхождение венг. halom 'холм' также не решено с полной достоверностью. При объяснении слова из др. русс, хълмъ не­ обходимо предположить, что хълмъ произносился как холмъ уже в IX в., что невороятно (TESz II, 37, 38; Kniezsa SzIJsz, 480). 3 4 Спорна и этимология венг. mäzsa 'центнер; воз'. Существуют две этимологии. 1. < лат. massa 'масса', 2. < укр. мажа 'чумац­ кий воз', но ни одну из них нельзя считать удовлетворительной (TESz II, 868). Слабость сопоставления венг. mäzsa с укр. мажа в том, что этимология укр. мажа неясна и зафиксировано слово довольно поздно. Фасмер сравнивает мажа с мажара, маджара, можара 'большая арба; телега' (Даль), которые через крым.- тат. madžar 'телега' происходят от названия magyar (— само­ название венгров) (см. Фасмер II, 557). Одно ясно: венг. mäzsa не может быть древним заимствованием (до X в.), и если даже оно заимствовано из др. русского (или украинского) языка, то никоим образом не раньше XIII в., поскольку крым.-тат. mädžar не могло быть заимствовано из венг. magyar раньше татарского нашествия. 3 1 С. Б. Б е р н ш т е й н, Очерк сравнительной грамматики славянских язы­ ков, М., 1961, стр. 100. 3 3 Maeich Jänos, Nyelvünk szläv jövevenyei. Bp. 1910 /MNyTK, 13/, стр. 7 3 3 TESz, в соответствующих местах; Moor. NyK LXVI, 47; Melich, ук. соч., стр. 7, 9, 13. 3 4 См. также: С. Б. Б е р н ш т е й н, ук. соч., стр. 251. 197 Исходя из всего сказанного, можно сделать вывод, что гипо­ теза А. М. Рота о 250-летней продолжительности древневен- герско-древневосточнославянских языковых контактов в VII — IX вв. является необоснованной. Приводимые автором лингви­ стические доказательства своей гипотезы в большинстве своем являются сомнительными и даже ложными. Аргументация ав­ тора не убеждает нас в достоверности предположений, и поэтому их нельзя считать доказанными. Решение проблем, связанных с венгерско-восточнославянскими языковыми и культурно-хозяй- ственными контактами, во всех деталях и подробностях, а также установление хронологии этих контактов — задача будущих ис­ следований. Закончив рассмотрение венгерско-дрвенерусских языковых контактов, автор говорит о том, что на территории Закарпатья и Трансильвании эти контакты постепенно переросли в венгер­ ско-украинские языковые связи. Эти непосредственные связи в Закарпатье продолжаются и по сей день, но в силу определен­ ных внешних обстоятельств, говорит А. М. Рот, украинско-вен­ герские языковые контакты функционируют только на уровне диалектов (стр. 236). Рассмотрению этих связей посвящена специальная глава книги (стр. 236—257). По словам автора, его анализ основан на огромном количестве фактического материала. Кроме изучения опубликованных и неопубликованных материалов (хранящихся в Институте языкознания АН ВНР), автор изучал данную про­ блему несколько лет, в течение которых в 18-ти населенны* пунктах Закарпатья им было собрано большое количество диа­ лектных данных (67 000 карточек и 4 500 м. магнитофонной за­ писи!) (стр. 202). Можно только сожалеть, что этот богатый материал почти не нашел отражения в книге, ведь непосред­ ственно анализу венгерско-украинских связей уделено менее 7 страниц (стр. 255—257, 261—265), из которых 6 стр. заняты рас­ суждениями автора. Подача автором языковых данных оставляет желать луч­ шего. Система ссылок на источник приведенных слов исключает возможность проверки, оставляя много сомнений у читателя.- В списке слов из венгерских говоров, которые, по мнению автора, восходят к украинскому языку (стр. 255), много спор­ ных примеров. Кроме того, поражает удивительная разнород­ ность приведенного материала. Наряду с настоящими диалек­ тизмами украинского происхождения (напр. abora, harisnya, pulypinka и др.) приводятся и такие варваризмы, как ocserety укр. диал. (?) очередь, svajna, svejna < укр. диал. швейна, ко­ торые являются фактами просторечия и начали распростра­ няться только в последнее время. К тому же это не украинские, а русские слова. 198 Некоторые слова, включенные в число украинизмов, спорной этимологии, и включение их в это число не всегда обосновано. Напр.: dohot 'колесная мазь', haricska 'гречка', хотя и являются в конечном итоге украинизмами, венгерскими говорами заим­ ствованы из румынского языка (см. TESz I, 603, 604; II, 59); kutacs 'кочерга' заимствовано из слвц. kutac 'то же' (Kniezsa SzIJsz, 297); kucik 'угол' также из слвц. диал. kucik 'то же'. Укр. куцик в этом значении не зафиксировано, а если все же встре­ чается, то, вероятно, заимствовано, как и венг. kucik, из слвц. (ср. Kniezsa SzIJsz, 289; TESz II, 652) и пр. (стр. 255). Утверждение автора о том, что языковая интерференция между украинскими и венгерскими говорами наблюдается не только на уровне лексики, но и на других уровнях, в частности фонетическом и морфологическом (стр. 256—257), лишены осно­ вания. Нарушение корреляции кратких и долгих гласных, на­ блюдаемое в венгерских говорах, никакого отношения к отсут­ ствию этой корреляции в украинском языке не имеет. Это явле­ ние, во-первых, наблюдается не только в венгерских говорах, граничащих с украинской языковой территорией, а является фактом и устной формы венг. литературного языка, во-вторых, касается оно только гласных верхнего подъема. Причина этого явления не совсем ясна. В этом сыграли роль, видимо, следую­ щие факторы: 1) между членами коррелятивных пар (краткий — долгий) гласных верхнего подъема, в отличие от гласных ниж­ него и среднего подъема, нет качественной разницы; 3 5 2) эта корреляция (среди гласных верхнего подъема) не имеет смысло- различительной функции и 3) в парадигме некоторых слов на­ блюдается чередование i ~ г, и ~ й, ü ~ и, и это в говорах могло привести к выравниванию форм по аналогии. 3 6 В отдельной главе автор рассматривает вопросы венгерско- украинского и украинско-венгерского билингвизма в Закарпатье (стр. 258—265). Не затрагивая всей проблемы, поднятой в этой главе, мы должны возразить против некоторых ее положений. Утверждение, что в с. Вышково (Visk) представлен пол­ ный венгерско-украинский билингвизм, основано, вероятно, на ошибочном подборе информантов. Венгерское население села яв­ ляется почти полностью одноязычным. Некоторые моменты би­ лингвизма наблюдаются только среди молодежи, отслужившей в армии или обучающейся в школе с украинским языком обуче- ни, но даже этот билингвизм отличается от того, о котором гово­ рит автор, поскольку эти билингвы владеют, кроме венгерского языка, русским или украинским литературным языком, в то время, как украинское население села говорит на ср ед некарп а т- 3 5 Papp Istvän, Leirõ magyar hangtan. Bp. 1966, стр. 71. Ср.: Papp Istvän, Указ. соч., стр. 72; Laziczius Gyula, Be- vezetes a fonolögiäba. II. Magyar fonolögia. — NyK, XLVIII /1933/, стр. 178. 199 ском диалекте, которым практически ни один венгр не владеет. Билингвизм наблюдается также среди среднего и старшего поко­ ления украинцев, старожилов села, которые владеют, как пра­ вило, кроме украинского, и венгерским говором. 3 7 Как было уже отмечено выше, книга А. М. Рота, несмотря на отмеченные недостатки и спорные моменты, в целом была положительно оценена в лингвистической литературе. Она обра­ тила внимание исследователей на многие нерешенные проблемы в изучении венгерско-восточнославянских языковых контактов, стимулируя этим дальнейшие исследования в этой области. * СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ БТР — Млад. — С. М л а д е н о в, Б ъл га реки тълковен речник с оглед към народните говори. I, София, 1951. Гршченко — Б . Д . Г р и н ч е н к о , С л о в а р ь у к р а ш с ь к о ! м о в и , т . I — I V , Кшв, 1907—1909. Даль — В . Д а л ь , Т о л к о в ы й с л о в а р ь ж и в о г о в е л и к о р у с с к о г о я з ы к а , т . I—IV, Изд. 4. СПб. — М, 1904—1912. Носович — И . И . Н о с о в и ч , С л о в а р ь б е л о р у с с к о г о н а р е ч и я , С П б . , 1 8 7 0 . Преображенский - — А . П р е о б р а ж е н с к и й , Э т и м о л о г и ч е с к и й с л о ­ варь русского языка, М., 1910—1914; М.,—Л., 1949. Срезн. — И. И. Срезневский, Материалы для словаря древнерус­ ского языка, т. 1—3, СПб., 1893—1912. Фасмер — М. Ф а с м е р, Этимологический словарь русского языка, т. I—II, М., 1964—1967. ЭСРЯ — Этимологический словарь русского языка, Изд. МГУ. ErtNyelvTud. — Ertekeztsek а Nyelvžs Szeptudomänyok köreböl, Buda­ pest. EtSz — Gombocz Z . — Melich J., Magyar etymolõgiai szotär. I., 1—10; II, 11—17. Budapest, 1914—1944. Kilal — M. Kilal, Slovensky slovnik z literatury aj näreci. Banska Bystrica, 1924. Kalima SlaavSan — J. Kalima, Slaavilaisperäinen sanastomme. Helsinki, 1952. Kniezsa SzLJsz — Kniezsa I., A magyar nyelv szläv jövevenyszavai. 1/1—2. Budapest, 1955. Machek — V. Machek, Etymologicky slovnik jazyka ceskeho a slovenskeho. Praha, 1957. Mikkola Berührungen —. J. Mikkola, Berührungen zwischen den west­ finnischen und den slavischen Sprachen, Helsingfors, 1894. MNy — Magyar Nyelv, Budapest. MNyj — Magyar Nyelv järäsok, Debrecen. MNyTK — A Magyar Nyelvtudomänyi Tärsasäg Kiadvänyai, Budapest. MTsz — Szinnyei J., Magyar Täjszõtär, I—II, Budapest 1893—1901. NyK — Nyelvtudomänyi Közlemenyek, Budapest. Nyr — Magyar Nyelvör, Budapest. 37 Автор этих строк является уроженцем с. Вышково, венгерский говор села является для него родным. * После того, как данная статья была сдана в производство, в Будапеште вышла новая книга А. И. Рота «Венгерско-восточнославянские языковые контакты» Будапешт, 1973, которая не могла быть учтена при написании настоящей работы. 200 I.ОК. — A Magyar Tudornänyos Akademia Nyelv- es Irodalomtudomänyi Osztälyänak Közlemenyei, Budapest. Slawski — F. Slawski Etymologiczny slownik jgzyka polskiego. I—II, Krakow, 1952. Szöfsz — Bärczi G., Magyar Szöfej'tö Szõtär, Budapest, 1941. SSJ — Slovnik slovenskeho jazyka. I—VI, Bratislava, 1959—1965. StudSl. — Studia Slavica, Budapest. TESz — A magyar nyelv törteneti-etimolcgiai szötära. I—II—, Bp., 1967— Vasmer — M. Vasmer, Russisches etymologisches Wörterbuch, Heidelberg, 1950—1958. WeltSlav. — Die Welt der Slaven, Wiesbaden. 201 СТРУКТУРА И ФУНКЦИИ СРАВНЕНИЙ- ИДЕНТИФИКАЦИЙ В ТВОРЧЕСТВЕ РУССКИХ РОМАНТИКОВ 30-Х ГГ. XIX В. (А. А. Бестужев-Марлинский, В. Ф. Одоевский, Н. А. Полевой) X. Д. Леэметс 0.1. Сравнения типа «А как В» или «А похоже на В» не охватывают всех их видов. Вне этой схемы остаются сравнения типа «А есть В», например: «У глупцов голова — ни дать, ни взять азиатский караван-сарай: голые стены без хозяина. Мысли приходят в нее неизвестно откуда, уходят незнаемо куда» (М. Н., 157); «сердце англичанина — кокосовый орех: надо топором прорубиться до ядра, но зато внутри не свищ, как у француза, а сок освежительный» (М. Н., 168). Это сравнения с особым союзом-заменой (местоимением «это» или связкой «есть» («суть»). Последняя может быть и нулевой). Структурно место сравнительного союза сохранено, но вме­ сто уподобления два понятия приравниваются. Употребление союза—замены влечет за собой ряд важных последствий: 1) ус­ ловную идентификацию предмета сравнения с образом («А есть В» в отличие от «А сходно с В»); 2) если образ выражен мета­ форическим словосочетанием, то он по сути дела является пери­ фразированным обозначением предмета. Квятковский называет такие сравнения «сравнениями-обра­ зами». Этот термин страдает неточностью, ибо образ присут­ ствует в любом сравнении. Мы будем пользоваться терминами «сравнения типа «А есть В» или «сравнения-идентификации», с оговоркой на условность этих терминов. Сравнения типа «А есть В» имеют еще одно существенное отличие от обычных. В последних предметы сравнивались между собою по действию, качествам, внешнему сходству. В сравне­ ниях-идентификациях параллель чаще всего строится на общих психологических и структурных свойствах предметов, вследствие чего этот троп наиболее субъективен. В некоторых случаях писа­ 202 тель даже вынужден обосновать проводимую параллель: «Но провидение — великий химик: оно кипятит и очищает в горниле своем все частные замыслы, все расчеты, для того, чтобы отлить из них общее благо в прекрасную форму» (М.-Нур, 58); «плато­ низм — Калиостро, заговорит вас; он вытащит у вас сердце, прежде чем вы успеете мигнуть; положит вам под голову по­ душку из пуху софизмов, убаюкает гармонией сфер» (Фр. Н., 86). Разумеется, этот троп, раз возникнув, подвергся тем же воз­ действиям, что и все остальные: образы стирались, возникали штампы, характерные для языка определенных эпох, литератур­ ных школ и т. п. Приведенные примеры, однако, характеризуют исключительно стилистическую систему Марлинского. Мы находим у Марлинского прямые указания на то, что такую параллель (с идентифицированным простым или пери­ фразированным образом) он воспринимает как сравнение; на­ пример: «Видали ли вы Оружейную палату? В нее каждый век сносил свои драгоценности, свои короны, оружия и воспомина­ ния — не смейтесь же сравнению: мое сердце — эта палата!» (Фр. П., 78). На уровне высказывания в сравнениях описанного типа об­ раз выступает по отношению к предмету как предикат («Боже мой, что за хамелеон светская женщина!» (Фр. Н., 5V); прило­ жение («Не прикажете ли, капитан, убрать наши чепчики, т. е., брамсели, разумею я...» (Фр. Н., 112). С точки зрения логики в рассматриваемых сравнениях-иден­ тификациях четко разграничиваются значение и смысл — по терминологии Г. Фреге. Так, в примере «мое сердце — Оружей­ ная палата» автор не имеет намерения идентифицировать наз­ ванные денотаты, а лишь приравнивает смыслы обеих частей, сводя их к одному общему смыслу (приблизительно — «со­ кровищница») . 1.1. Для Марлинского сравнения типа «А есть В» являются важным стилистическим средством индивидуальной характе­ ристики любого из предметов, явлений, чувств. Сопоставляя сердце с Оружейной палатой, он сопоставляет неизвестное с из­ вестным. Это не равно сопоставлению: актриса — питомица Мельпомены, где частное приравнивается общему, вид — роду. Сравнения-идентификации у Марлинского чаще всего харак­ теризуют семантический класс «человек». Как и остальные тро­ пы, они характеризуют внешность и ее отдельные черты, героев в целом и всевозможные стороны духовного мира человека. Женщина вообще — неизведанное море, но девушка, люби­ мая характеризуются традиционными образами: звезда, жем­ чужина, сокровище и т. п. Отступлением от традиции являются в этой группе только отдельные случаи. Рассерженный Белозор ругает Голландию и всё к ней относящееся: «А девушки? Это 203 ходячие кувшины с молоком» (Л. Бел., 73). В той же повести: «Да что это у тебя за яхточка на бакштове? — примолвил лей­ тенант, поглядывая на Жанни, которая робко озиралась на не­ знакомцев» (Л. Бел., 96) ."На фоне множества сравнений Жанни со звездой, розой, лилией и т. п. образы «кувшин с молоком», «яхточка» воспринимаются как «сниженные» (в отличие от пер­ вых, они относятся к классу «вещь», а не «природа»). Шутливо, а чаще со злой иронией рисуются представители светского общества, например: собеседники — льдины, блестя­ щие, но безжизненные; князь Пронский — прыгающее memento rnori; граф В. — «милый крокодил, который за каждым dejeuner dansant глотает по полдюжины сердец и увлекает за собой остальные манежным галопом» (Исп., 24); еще участники бала: Уральский хребет, в шитом златоносными песками мундире; пе­ щера с отголоском, повторяющим сто раз слово «я»; погребаль­ ная урна, хранящая французский табак; живописная развалина и др. Светский супруг в чинах — под сукном да ватою, завёр­ нутый фланелью барометр, наполненный сладкою ртутью; ещё раз светский муж — живой труп, ветхое надгробие человече­ ского и графского достоинства; жена такого мужа — профессор туалетного искусства; светская женщина вообще — хамелеон. Прибавив эти характеристики к данным в прямых сравнениях и дополнив метафорическими, получим приблизительно худо­ жественную картину света в изображении Марлинского. Некоторая однотипность чувствуется в характеристиках: бле­ стящие, безжизненные льдины, прыгающее memento mori, по­ гребальная урна, живописная развалина, живой труп, ветхое надгробие человеческого и графского достоинства. Собранные воедино, эти сравнения характеризуют светское общество как нечто блестящее мишурным блеском, суетящееся, но ненужное» отжившее свой век. Занимательны перифразы в восточном стиле в повести «Мулла-Нур»: «я думаю, язык твой — стебель, на котором рас­ пускаются цветки справедливости, великодушия, бескорыстия, милости ... Я уж вижу один, полный росою слов: Ступай себе домой, добрый человек» (М.-Нур, 94); «я бы захлебнулся позо 4- ром, если б Искендер-бек отказал мне. Сказали бы — он мыль­ ный пузырь на весах уважения, он переломанного гроша не стоит!» (М.-Нур, 58); «ай вай! восклицал он, пришли последние годы, суд судов зреет над головой! Скоро, скоро встрепенется рыба Хут, на которой стоит свет, и сбросит с себя долой это гнездо змеиное, этот котел греховныШ» (М.-Нур, J24); «и, прав­ ду сказать, лихой был низатель бисера [оратор, краснобай] этот Мир-Гаджи-Фетхали-Исмаил-оглы! Бывало, как пустит дробь языком, — ну соловей, точно соловей!» (М.-Нур, 19). Перифраза нередко служит Марлинскому средством созда­ 204 ния каламбура: «В придачу к нему послали ещё двух почетных беков, толстяка Гусейна и сухопарого Ферзали: то были два прилагательных, без которых, как модные русские, так и мод­ ные фарсийские имена существительные не выезжают. Разуме­ ется, и здесь употреблены они были вовсе не для смыслу, а для парада, для поддакивания» (М.-Нур, 24). Основным средством каламбура у Марлинского является обыгрывание многозначно­ сти слов, так обстоит дело и в приведенном примере. Много­ значность слов «имя существительное» и «имя прилагательное» в данном случае является не словарной, а индивидуальной. Са­ тирически-каламбурное осмысление нескольких значений терми­ нов грамматики в литературе до Марлинского предпринималось Фонвизиным («Друг честных людей или Стародум»), но у Фон­ визина названные термины отсутствуют. В качестве одного из немногих примеров, где возвышенный стиль при характеристике личности употребляется без малей­ шего налета иронии, нам хочется привести отрывок текста Мар­ линского, который относится к размышлениям о личности Напо­ леона. Отрывок содержит несколько сравнений с перифразиро­ ванными образами: «Багряные облака, точно огневые думы, тол­ пятся вокруг чела твоего, неприступный утес св. Елены ... Эква­ тор опирается на твои рамена; сизые волны океана, как столе­ тия, с ропотом расшибаются о твои стопы, и сердце твое — гроб 1 Наполеона, заклейменный таинственным иероглифом рока!!... Исполин — выкидыш революционного вулкана, он отдал свои останки вулканической скале, горе застывшей лавы. Какой вели­ чественный многосмысленный памятник, какой чудный рифм судьбы с вещественностью! ...» (Фр. Н., 85). Как это нередко бывает у Марлинского, в этом отрывке сложное переплетение и взаимодействие перифразы, сравнений, метафор и олицетворения. Сравнения-идентификации, характеризующие определенные черты внешности, даются в основном в шутливом ключе: «заты­ лок есть чердак- человеческого разума, в который сваливают весь хлам предрассудков, всю ветошь нравоучений» (М. Н., 148); (нос): «кедр ливанский, он попирает стопой мураву усов и гордо раскидывается бровями» (М.-Нур, 60); «нос таможенного есть самый чувствительный инструмент в своем роде-, в старину ве­ рили в чудесный прутик, открывающий клады и ключи; этот прутик в наше время осуществился в носу досмотрщика» (Л. Бел., 77); (усы): «Да-с, молодые усы — живой мост между двух коралловых ротиков» (М.-Нур, 35); Затылок, нос и усы характеризуются с иронией в отличие от таких черт внешности как глаза, уста, щеки. По-видимому дело в том, что традиция относит вторые к предметам «высоким». , Ирония достигается соединением «низкого» с «низким» (заты­ 205 лок — «чердак с хламом»), или «низкого» с «высоким» (нос — «кедр ливанский», «попирает», «стопа»; нос таможенного — «чувствительный инструмент», «чудесный прутик»). Круг понятий, выражающих человеческие характеристики, которые у Марлинского чаще всего определяются сравнениями- идентификациями, примерно таков: судьба (провидение), на­ дежда, мечта, воображение, действительность, мысль, молодость, счастливые мгновения, рассудок, совесть, ум, страх, бытие, труд, любовь, жизнь, воспоминания, людская дружба, страсти, плато­ низм, смех, любопытство, самолюбие, злословие, красноречие, язык, слухи, хвастовство, пороки, политика, супружество, доброе имя девушки, мода, черные думы, фарсийское пустословие, ме­ дицина, взгляды, слезы и некоторые другие. Эти понятия, характеризующие мир человека, заслуживают у Марлинского особенного внимания, большинство из них неод­ нократно определяется различными тропами, в частности, рас­ сматриваемыми здесь сравнениями типа «А есть В»: страх — игрушка, подобная всем другим игрушкам: скоро опостылеет; язык — меч двуострыщ рассудок — доктор философии, горячая кровь не слишком ему покорна; молодость — волшебный край жизни; платонизм — милый каплун в нравственном мире; супружество — камень преткновения для рода человеческого; котильон — двухчасовая женитьба; смех •— Клеопатрина жем­ чужина; мода — кружева из песку; любовь без глупостей на письме и на деле все равно, что развод без му^ыки\ надежда у влюбленных — бесконечный клубок и т. п. Художественная ценность приведенных тропов не равнознач­ на, в особенности уязвимы сравнения типа: «Ольга! жизнь без вас для меня пустыня, с вами — рай: решите участь мою!» (Исп., 76). Такие декламации с одной стороны подхватывались эпигонами, с другой стороны подверглись оправданной критике. Причин для этого могло быть несколько: 1) недостаточно глубокая и оправданная психологическая и структурная мотивировка параллели; 2) нарушение принципа объяснения непонятного через понят­ ное, далекого через близкое. Сравнения-идентификации, приведенные вне контекста, как и любая индивидуальная метафора, могут вызвать в некоторых случаях недоумение. Чтобы передать их занимательность и жи­ вость, приводим сравнения-образы вместе с контекстами: «Наши страсти — домашние животные, или хоть и дикие звери, но руч­ ные, смирные, выученные плясать по веревке приличий, с коль­ цом в носу, с обстриженными когтями; на Востоке они вольны, как тигры и львы» (А. Б., 77); «слова нет, наше северное, игри­ вое воображение, протопленное романами и вальсом, становится для нас безвременно жарким климатом; пороки у нас — под­ снежники, взбегают необыкновенно рано, а зреют гораздо ранее 206 огурцов» (М.-Нур, 21); «доброе имя девушки, Виктор Ильич,— крылья мотылька: одно прикосновение уносит с него золотой пух невозвратно» (J1. Бел., 97); «обиженное самолюбие — червь; оно не имеет ни ног, ни крыльев — оно осталось» (Фр. Н., 77). В первых двух примерах Марлинский вновь говорит о светском обществе, в котором страсти выучены плясать по веревке прили­ чий, а пороки зреют необыкновенно рано. В стиле Марлинского красочность образа сливается с лег­ костью слога. Приведенные примеры могут в числе прочих слу­ жить наглядным тому доказательством. Изредка в сравнениях-идентификациях проскальзывают грустные замечания о безрадостном настоящем и обманутых на­ деждах автора:. «Мое бытие — след цепи на бесплодном песке» — замечает один из героев повести «Аммалат бек» о своей жизни на Кавказе. Есть все основания считать их относящимися к самому автору. Ещё созвучные замечания: «Судьба улыбается нам, но судьба — море, надежда — сирена морская: опасна ти­ шина первого, гибельны обеты второй» (А. Б., 106); «ярче свер­ кает радуга на черном поле туч, и самые счастливейшие мгно­ вения жизни суть междуметия горести» (А. Б., 105); «корабль бросается в бег; над головой вьются морские птицы, в голове роятся воспоминания, они одни, гонцы неутомимые, несут, вести кораблю о земле, им покинутой, душе о былом невозвратном.» (М. Н., 152). Кавказский быт, нравы горцев, фарсийский стиль — всё это служило предметом внимательного изучения Марлинского. На­ блюдения свои Марлинский вкрапляет в повествование, и мы можем судить о талантливости выражения их; красноречие влюбленного Аммалат-бека «порой — это мутный водопад, из­ вергнутый глубокою пещерой, порой — это пламенный ключ нефти бакинской.» (А. Б., 135); тот же Аммалат выражает свое отношение к прочитанным романам: «Завидую любезности, уму любовников книжных; но зато как вяла, как холодна любовь их\ Это луч солнца, играющиц на льду!» (А. Б., 82); там же: «От­ куда набрались европейцы фарсийского пустословия, этого пения базарных соловьев, этих цветов, вареных в сахаре?» (А. Б., 82); «Когда они [мусульмане] уселись на ковры по родам, оправили чинно полы платья над поджатыми ногами, огладили бороды с восточною важностью и разменялись селямами, да вопросами о здоровье родных и домашних, о состоянии благовонных мозгов и о прочем, начались сперва вздорные разговоры, околичносло- вия и предисловия, первые размахи пращи, назначенной ринуть камень» (М.-Нур, 55). Явления природы и вещи характеризуются с помощью срав­ нений-идентификаций не в пример в меньшей степени, чем со­ ставные класса «человек». Перечислим некоторые характеристи­ ки: лето — зеленая зима; Эддинстонский маяк — истинный гер­ 207 кулесов столб, вонзенный рукою человека в подводную скалу; камелек — русское солнце; солнце — Божья улыбка; природа — невеста; сизые тучи — крылья ангелов.. Распространенные: «Анапа, эта оружейница горских разбой­ ников, этот базар, на котором продавались слезы и пот, и кровь христианских невольников, этот пламенник мятежей для Кав­ каза» (А. Б., 160); «я [Верховский] очень рад, что. покидаю Азию, эту колыбель рода человеческого, в которой ум доселе остался в пеленках» (А. Б., 136). Какой бы из тропов мы ни рассматривали, всюду «сердце» человека характеризуется множеством образов. Сравнения типа «А есть В» не являются в этом смысле исключением. Все образы индивидуальны и сопровождаются разъяснениями: «Впрочем, ты знаешь, что к одной тебе пишу я все, что ни в( та дет на стекло моего волшебного фонаря, — сердца, уверенный, что сердцем, а не привязчивым умом будешь ты разгадывать ска­ занное» (А. Б., 94); «дорогою ценою платите вы, баловни при­ роды, за свой ум, за свои тонкие чувства! <\ . .^> Высоки ваши наслаждения, зато как остры, как разнообразны ваши страда­ ния!! У вас сердце — телескоп, увеличивающий все до гигант­ ского размера» (Фр. Н., 135); «по мне сердце — настоящий вестминстерский кабинет: оно умеет и выканючить и выторго­ вать, и обыграть и выбить» (Фр. Н., 84); «один мой приятель говаривал, что сердце юноши — лядунка с порохом, сердце жен­ щины — склянка с духами» (Исп., 33); см. приведенное выше «сердце англичанина . ..» О блестящем остроумии Марлинского свидетельствуют пери- фразованные образы к некоторым предметам быта и вещного мира: «Гвардейские офицеры скачут покупать новомодные эле­ менты: шляпы, аксельбанты, примеривать мундиры и заказы­ вать к Новому году визитные карточки — эти печатные свиде­ тельства, что посетитель радехонек, не застав вас дома» (Исп., 14); «как сударь, рецепты'} ... ре-ре-цепты? О sana insa- nia! Жечь векселя на получение здоровья! — Скажите лучше — контрамарки на вход в кладбище» (Фр. Н., 20); «куттер этот был забавное и небывалое явление в политике. Это не было уже status in statu, но status super sta- tum — государство верхом на государстве, победители без по­ бежденных и побежденные, не признающие победителей; это были два яруса вавилонского столпа, спущенные на воду» (М. Н„ 177). Романтизм верно называют поэзией сердца. Герои Марлин­ ского идеальны, они действуют в идеальных, выдуманных ситуа­ циях и т. д. Но они испытывают те же чувства, что и автор, вы­ ражают свое отношение к явлениям, существующим в реальном мире. Сравнения-идентификации, как и обычные сравнения, яв­ ляются одним из наиболее характерных средств выражения 208 своего, авторского отношения к изображаемому. Это отношение заключено в тропы, в «насечку», дано в виде дополнительного семантического среза, как бы расположено над сюжетным пла­ стом произведения. Это типично романтический способ описа­ ния, но реализация этого общего принципа может быть различ­ ной. Различным может быть соотношение семантической отда­ ленности предмета и образа, степень декларативности и инди­ видуальности тропа, наконец, насыщенность тем или иным ви­ дом тропа. Большая часть сравнений-идентификаций Марлинским мо­ тивируется, за ними чувствуется оригинальный взгляд на мир. Мир, реальность, далеко не ласковые к писателю, преломляются в его художественном сознании в красочную картину. В людских мнениях и отношениях много смешного; смешное варьируется у Марлинского от иронии до сарказма. Пушкин пи­ сал Бестужеву в одном из писем: «Почитая прелестные ваши д а р о в а н и я и , п р и з н а ю с ь , н е в о л ь н о л ю б я е д к о с т ь в а ш е й остроты <выделено мною, X. Л.>, хотел я связаться с вами на письме <\. .>». 1 Чем более общие человеческие качества характеризуются, тем мягче ирония Марлинского, и наоборот. Если определяемыми в сравнениях-идентификациях Марлин­ ского чаще всего служили предметы из класса «человек», то об­ разы могли относиться к разным семантическим классам. Сравнения-идентификации употребляются Марлинским с са­ мыми различными целями: от желания развлечь, вызвать улыбку или изумление читателя до выражения самых серьезных автор­ ских оценок важных для него понятий (сердца, судьбы, надеж­ ды, труда, пустоты светской жизни). Эффект «неожиданности» вызывается столкновением поня­ тий семантически и стилистически далеких. 1.2. Сравнения-идентификации — одна из наиболее харак­ терных особенностей языка Полевого. Часто именно в них за­ ключены авторские оценки описываемых явлений, чувств, поня­ тий. Они позволяют автору в определенной художественной фор­ ме, в художественном преломлении романтика, высказать ответ на вопрос «что есть что?» С рассуждения о взаимосвязи и сущности трех понятий («жизнь», «искусство», «поэзия»), чрезвычайно существенных для Полевого, начинается повесть «Аббаддонна»: — Наша Жизнь, наши отношения разлучают нас с Поэзиею. — Но можете ли вы отделить совершенно Поэзию от жизни? — Что такое Жизнь, если не Поэзия, только прозою выра­ женная? — Что такое Поэзия, если не та самая жизнь, расцвеченная стихами воображения и рифмою мечты! 1 А . С . П у ш к и н , С о б р . с о ч . в 1 0 т о м а х , т . 9 , М . , 1 9 6 2 , с т р . 4 0 . 14 Заказ 937 209 — Какое Искусство придумает и выразит все то, что приду­ мывает и выражает Жизнь? Без поверки Жизнью ваше Искус­ ство блестящая игрушка, кукла, которую ломают ум и опыт. — И вы называете Жизнью наш нынешний расчет с време­ нем? И будто Жизнь этот протестованный вексель на счастье, наша черствая радость, наше смешное горе, колыбель, сделан­ ная из обломков гроба отцовского, крошечные страсти, водевиль­ ная любовь ... это Жизнь? — Зачем говорите вы о мелочной способности существовать, которую люди так дерзко называют Жизнью? — Зачем говорите вы о привидении, которое люди, так без­ божно, называют Искусством? — Согласитесь однако ж, что ваше Искусство прекрасная статуя, для которой до сих пор человек делает форму, и едва ли когда-нибудь доделает! <\ • 0> это жалкий список с Жизни, пестрый, смешной список — грамота на Прекрасное, подписан­ ная злым духом и написанная навыворот, по арабски. — Нет! Без Искусства Жизнь похожа на пустыню, на лес, на вспаханное поле, а не на сад цветущий: только Искусство разводит на ней саду очаровательные. — Постарайтесь помирить их. — Это невозможно. Огонь и вода никогда не примирятся: либо огонь потухнет, либо вода иссохнет. у — Но что же изображает при этом воду и что огонь? — Огонь — Поэзия; вода — Жизнь! — Но Океан, это безмерное собрание воды, разве не Поэзия? — Можете ли сравнивать эту земляную лужу с океаном огня, Солнцем, истинным символом Поэзии\ — Ив луже тонет однако ж человек, называющий себя ца­ рем Природы. — А подлететь к солнцу он и подумать не смеет! — Он дожидается пока солнце притянет к себе землю по­ ближе! — Тогда Жизнь и Поэзия помирятся. — Хорош будет этот мир... Ведь это смерть\ — Да неужели до тех пор люди не узнают, что совершенный мир бывает только на кладбище? ...» (Абд., 1, 7—14). В приведенном отрывке отразилась склонность Полевого к резким противопоставлениям. Как предметы, так и образы со­ ставляют ряд полярных понятий: «поэзия» — «проза»; «пусты­ ня» — «сад цветущий»; «огонь» — «вода»; «океан» — «солнце»; «жизнь» — «смерть». Во всем видна несообразность мира: «горе» — «смешное», «радость» — «черствая», «любовь» — «водевильная», «искусство» — «грамота на Прекрасное», но на­ писана она «навыворот», «по-арабски». Основная тема многих романтических произведений Поле­ 210 вого оппозиционна; в ней ставится проблема взаимоотношения Искусства и Жизни 2, Художника и «толпы». Поэзия, Искусство, Художества, вдохновение — все эти выс­ шие ценности воспринимаются либо с точки зрения человека их понимающего, который сам относится к миру Искусства, либо с точки зрения сознания «толпы». В сравнениях-идентификациях формулируются оценки этих понятий: Поэзия «есть в самом деле или смешное ослепление, или безумие, или случайная уда­ ча, обмолвка неба на земле.» (Абд., 4, 233). Искусства и Худо­ жества для людей — «забава от нечего делать, что-то в роде косморамы, на которую смотрят они сквозь шлифованное стек­ ло, требуя от нее условной перспективы» (Живописец, 183). Понятие «жизнь» в сравнениях-идентификациях, как и в сравнениях типа «А как В» за редким исключением характери­ зуется с точки зрения ее полезности, смысла: Жизнь Элеоноры — «жизнь без жизни, счет дней на блестящих часах, глупые куранты на городской башне <...>» (Абд., 1, 184); о людях одаренных, но незаметных Полевой говорит: «если жизнь их останется единственно маяком, предостерегающим тысячи ма­ леньких людей от губительных камней и мелей океана жизни — не довольно ли и этого?» (Абд., 4, 187). Вывод, как правило, пессимистичен: «толпа» не понимает людей умных, одаренных, их жизнь в силу этого становится бес­ смысленной. Любовь также бывает разной в зависимости-от основной оп­ позиции. Настоящая любовь, — это «пламя», «пожар», даже «яд», в противоположность любви-«лампадке». Образы к пер­ вой: «огонь трескучий», «дикое пламя», «вихрь огненный» — более традиционны, их обязательный компонент — «огонь». Лю­ бовь представителя «толпы» характеризуется иными образами, от «лампадки» (слабый огонек, легко гаснет) до язвительных характеристик: «звонок жизни», «холодный расчет на счастье». «Наша земная любовь не есть ли отблеск любви вечной, огня небесного, украденного — говорили Греки — Прометеем каким-то» (Живописец, 246); «о, как бы все возвысилось, расцвело, ожило передо мною, когда бы любовь моя была счастлива, увлажала глаза мои слезами радости; когда бы она была хоть трескучим, диким, но взаимным пламенем, в котором я сгорал бы самдруг...» (Живописец, 290); «когда-нибудь я расскажу тебе все страдания, какие перенес я от этого яда жизни...» (Живописец, 86); «женщина, для которой любовь была холодным расчетом на счастье, а не бурным, увлекающим порывом, не вихрем огненным, от которого кружится голова, кипит кровь, и сердце требует горя, горечи, потому что ему мало 2 Отмеченным для стиля Полевого является написание некоторых поня­ тий, таких как: «Искусство», «Поэзия», «Жизнь» и др., с прописной буквы. 14* 211 радости любить и быть любимым» (Абд., 2, 107); «о любви? — Это была лампадка, которую засветил я в моем уединении. И несколько времени освещала она приветным светом мрак моей тюрьмы» (Абд., 4, 237); «тихая любовь Генриетты не была ли благодетельною лампадою в сумраке твоей жизни, и перед ней не извивались ли твои мысли, не светились ли твои идеи добром и радостью» (Абд., 3, 130); «ей весело играть в эту ничтожную любовь, в этот звонок жизни, по которому веселая радость и крошенное удовольствие является, когда их позовут!» (Живо­ писец, 275); современная любовь — «это дорогая старинная мо­ нета, которую негде разменять, которую оценит только знаток. Если кто-нибудь крадет ее, то переливает ее во что-нибудь, как простой золотой луидор» (Абд., 3, 28). В круг определяемых входят еще понятия: век, прошедшее, слова, произведения искусства, счастье, доброе имя человека. «Наш век — монета, истертая употреблением, обрезанная, вытравленная Жидами и меновщиками» (Абд., 2, 4); прошед­ шее Вильгельма — «это мелкая ткань пошлого узора, жалкий подбой будущей жизни моей, переход через вязкое болото, где мог я утонуть и погибнуть в тине болотной...» (Абд., 4, 173); «а люди еще так гордятся своею честью, своею добродетелью, честным именем — позолоченною вывескою над отвратительным трактиром\...» (Абд., 4, 58). Между предметом и образом нет стилистического столкнове­ ния «высокого» с «низким», как у Марлинского. У Полевого образ к «высокому» предмету не относится к сфере стилисти­ чески «низкого», он из той же стилистической сферы, но ценность его сомнительна (вещь уже пришла в негодность или является подделкой под ценную). В образах к прошедшему поэта, честному имени и веку встре­ чаются эпитеты: мелкий, пошлый, отвратительный, истертый, вытравленный. Другие предметы, которые для автора несом­ ненно представляют высшие ценности (счастье, произведения искусства и др.), в действительности лишь «дремота от макового питья», «переделка вдохновения в предмет торговли», «крошки от чужой роскошной трапезы». Например: «сердце и душа поэ­ та — целый мир; его стихи — бедные изгнанники из этого мира, одинокие, грустные изгнанники» (Абд., 1, 186). Счастье людей — дремота, произведенная маковым питьем, душа художника не создана для этой сладкой дремоты; учение (в Германии) — это смесь невежества с пыткой ума; мысль о славе, мечт худож­ ника — шипучие змеи, отравляющие жизнь; рекомендация — адресный билет общества; копия с Мадонны — переделка вдох­ новения в предмет торговли; известность — это скелет с на­ смешливою маскою на лице; Вильгельм о своих будущих про­ изведениях: это «крошки после роскошной трапезы Шекспиров и Гете». 212 Поэт и Художник оцениваются также с точки зрения основ­ ной оппозиции. Полевой определяет, что представляют собой Поэт и Художник на самом деле и как они выглядят в пред­ ставлении толпы. «Истинный художник — это царь среди людей, волшебник среди Природы, на голос его преклоняется народ; по мановению руки его пляшут толпы невидимых духов; страсти облекаются в живые образы; гроб сказывает свой ответ!» (Живописец, 108); душа поэта — море, океан, который волнуют вечные страсти. Это настоящая сущность художника. Не так выглядит он в представлении «толпы»: «Человек, посвятивший себя Поэзии, Живописи, Ваянию, если он занимается этим не как ремеслом, что это такое в глазах других? Сумасшедший, который надувает мыльные пузырьки» (Абд., 4, 211). Люди, составляющие противоположность поэту, герою — это стая искусно воющих волков; откупщики ума, подрядчики доб­ родетели; толпа — это бурные волны, увлекающие в своем ди­ ком стремлении; публика — это тысячеглавое, рыкающее, вою­ щее привидение, «прихотливое, неопределенное, странное созда­ ние, урод и красавец, шалун и мудрец, старик и дитя, смешение всякого добра и зла!» (Абд., 2, 104). Страсти — чудища, но человек без страстей — это «воздух без азота, земля без Океана, небо без бурь и грома, свет без тени...» (Абд., 1, 226). Человек, даже самый сильный — только «муравей в руках неизменной, невидимой, грозной, неумолимой Судьбы, и все замысли его — муравейник, который едва устроит он, как одно прикосновение нежданного события взрывает его в основании, разрушая мелкое, прекрасное устройство!» (Абд., 4, 3). Судьба затирает иногда меж людьми обыкновенными выдаю­ щихся людей, каким был отец Вильгельма: «это был величест­ венный дуб, еще более — исполинский баобаб, возросший на об­ работанной, разбитой на мелкие участки ниве — и кто мог по­ нять, оценить его? Кто мог принять на свою межу это странное исполинское создание природы, и умел бы извлечь из него все выгоды его бытия? Он мешал, ему мешали; топор глупого му­ жика заключил договор с червяком; они уничтожили великана» (Абд., 4, 181). В последнем случае сравнение переходит в алле­ горию, повествование переходит только в один план, план об­ раза, и не расшифровывается. Еще несколько характеристик человека: «Вообразите непо­ движную статую из синего надгробного мрамора с желтыми пятнами — это наш бедный Хилей\» (Абд., 3, 148); «бабочка с блестящими крыльями, до сих пор лежавшая бедною куколкою — он [Вильгельм] увлекся новостию своих отношений <\ . .>» (Абд., 3, 131); «в самом деле я [Вильгельм] сделался библиоте­ кою, только та была беда, что томы в этой библиотеке расстав­ 213 лены были без порядка, без каталога, и многие вверх ногами» (Абд., 4, 203). Женщина вообще — иероглиф, многозначительнее Мемфис- ского скарабея; душа женщины не рай, но раек. В остальных случаях повторяются образы, о которых уже говорилось в про­ стых сравнениях: девушка — окивая поэзия; падший небесный дух; мечта поэта; чудное существо, залог мира между небом и землей. Сердце человеческое — «это храм, где воздвигается жерт­ венник одному» (Живописец, 260); «сердце матери — алтарь доброты» (Абд., 4, 243). Изредка сравнения-идентификации характеризуют внешность: «Пристально глядя на него, я^ ничего особенного не находил в его лице; но что-то необыкновенно доброе и простодушное ока­ зывалось во всех его движениях. Это была Поэзия своего рода — народная песня, пропетая добрым весельчаком» (Живописец, 232); «что-то презрительное являлось на обоих концах рта его, на этом пункте перспективы печалей и радостей, выражаемых улыбкою человеческою» (Абд., 3, 79); глаза человека — обломок неба на земле. Сравнения-идентификации, где в качестве сравниваемого вы­ ступает природа, у Полевого так же редки, как и обычные срав­ нения этого класса: «Вот она — : Природа в цепях Искусства человеческого, бледная, вытянутая, худая, зашнурованная, жал­ кая — вольная тюрьма, где человек выгладил себе несколько аршин дорожек для прогулки, наклеил несколько кусков дерну, и называет их лугом, посадил несколько дерев и зовет их лесом! Бедный! он не смеет даже удалиться от, пыльной городской до­ роги, он крепко держится за хвост этой грязной змеи сует и скорбей.. .» (Абд., 3, 96). Случаи, где бы вещи выступали в качестве сравниваемых предметов, настолько редки; что мы на них не останавливаемся. 1.3. Малочисленность сравнений-идентификаций позволяет сделать вывод о невыраженности их значимости для языка про­ изведений Одоевского. Они представляют собою отдельные за­ мечания к разным объектам описания: нынешняя литература — казнь, ниспосланная на ледяное общество нашего века\ в свете встречаются супруги, «для которых собственный дом есть род Калмыцкой кибитки,-годной лишь для ночлега»-, многолюдный город, — странное чудовище, складенное из груды камней; поэ­ зия, философия — облако. 2.1. В итоге, в языке произведений русских романтиков (А. Марлинского, Н. Полевого, В. Одоевского) нами отмечено четыре структурных типа сравнений: 1) А действует как В («любовь исчезла как дым»); 2) А и В обладают одним и тем же качеством («мысль чи­ стая, как слеза»); 214 3) А сходно с В по внешнему виду или впечатлению, которое оба производят на говорящего («эта любовь похожа на дыха­ ние дитяти, уснувшего на руках у матери»); 4) А есть В. При этом подразумевается, что идентификация условна. Утверждением, что одно есть другое, как раз усили­ вается их противопоставленность. Приравнивается в них один определенный смысл. Такие, казалось бы, несопоставимые по­ нятия как «сердце» и «Оружейная палата» сходны тем, что оба являются «местом хранения ценностей». Их идентифицированием автор подчеркивает, «выпячивает» их внешнюю несхожесть, де­ лает троп заметным. Метафоризация образа (В) приводит к тому, что образ превращается в перифразированное наименова­ ние предмета (А). От сравнения по сути дела остается только форма «А есть В» («любовь — весна сердца»). Поскольку «весна сердца» понятие «нереальное», «неправильное», то и приравни­ вание к нему становится приравниванием двух названий одного и того же предмета (явления). Структурное присутствие сравнительного союза или даже идентифицирующего союза-замены позволяет предмету (тому, что сравнивается) и образу (тому, с чем сравнивается) высту­ пать в своих прямых значениях. В этом заключается основное отличие сравнений (в том числе сравнений-идентификаций) <л метафор, где вследствие отсутствия в их структуре даже места для сравнительного союза один из элементов всегда выступает в переносном значении. В 6 исследованных текстах Марлинского 3 нами отмечено всего около 1200 сравнений (из них примерно 180 — сравнения- идентификации), в трех повестях Полевого 4, по объему текста равных 6 повестям Марлинского, сравнений отмечено около 350 (сравнений-идентификаций около 120, т. е. почти треть). Тексты Одоевского 5, по объему равные примерно половине текстов По­ левого и Марлинского, содержат около 80 сравнений, из кото­ рых менее 10 — сравнения-идентификации. Сопоставление цифровых данных позволяет говорить о не­ обычайной насыщенности сравнениями языка произведений Мар­ линского в отличие от Полевого и Одоевского и об особой роли сравнений-идентификаций в языке произведений Полевого. Семантическая структура сравнений, равно как и сравнений- идентификаций, у названных писателей также значительно раз­ личается. Как Полевой, так и Марлинский пользуются сравне­ ниями-идентификациями в основном для всесторонней характе­ ристики героев и различных понятий из семантического класса «человек». Для Полевого предпочтительнее характеристики ге­ 3 «Аммалат-бек», «Испытание», «Лейтенант Белозор», «Мореход Ники­ тин», «Мулла-Нур», «Фрегат «Надежда». 4 «Аббаддонна», «Живописец», «Рассказы русского солдата». 5 «Русские ночи», «Новый год», «Сильфида», «Княжна Мими», Imbroglio. 215 роев и определенной группы понятий, связанных с темой «искус­ ство». Выявляется тенденция Полевого к ярким многоступенчатым оппозициям и пристрастие к каламбуру и иронии у Марлинского. Марлинский сталкивает при этом понятия далекие семантически («природа» — «культура», «живое» — «неживое») и стилисти­ чески («высокое» — «низкое»). Для Полевого столкновение сти­ листически далекого не столь значимо, зато значимой стано­ вится семантическая оппозиционность. Эта оппозиционность но­ сит иной характер, чем у Марлинского. Полевой противопостав­ ляет, например, понятия «ангел» — «демон» (оба относятся к области «культура»); «жизнь» — «смерть» (оба «неживое»; класс «человек»); «огонь» — «вода»; «океан» — «солнце» («природа»). Эти оппозиции, в свою очередь, используются По­ левым для построения новых, как бы вторичных оппозиций: Элеонора — демон, Генриетта — ангел; огонь, Солнце — Поэ­ зия; вода — жизнь; жизнь без Искусства — пустыня. Здесь про­ тивопоставляются уже такие далекие области как «природа» — «культура». Почти все определяемые понятия и герои оцениваются Поле­ вым с двух противоположных точек зрения: человека из мира Искусства (Поэта, Художника) и «толпы». В сравнениях-идентификациях Полевого нет места шутке, здесь автор высказывает свое отношение к тем или иным ге­ роям, духовным ценностям. В то же время оценка эта дана через образы, которые не могут быть в данном случае стилисти­ чески «низкими». Тематика произведений Полевого и Марлинского во многом различается, тем не менее целый ряд определяемых понятий совпадает. В качестве предметов в сравнениях-идентификациях у обоих выступают: жизнь, любовь, дружба, страсти, доброе имя человека (Полевой), доброе имя девушки (Марлинский). Состав определяемых понятий у Марлинского намного шире, чем у Полевого, но заметно отсутствие в нем темы искусства и поэзии, которым в сравнениях Полевого уделяется столь боль­ шое внимание. У Марлинского, в отличие от Полевого, много места уделено определению понятия «сердце». Предметы класса «вещь» в сравнениях-идентификациях Марлинским определяются редко, у Полевого такие сравнения-идентификации отсутствуют вовсе. К статье прилагается перечень предметов, которые в системе сравнений каждого из трех указываемых авторов имеют более одного образа. В основу перечня взяты сравнения всех типов. 216 П р и л о ж е н и е В список включены предметы, встречающиеся более чем в одном сравнении и приводятся соответствующие образы к этим предметам. Признаки сравнений опущены. А . А . Б е с т у ж е в - М а р л и н с к и й Буруны, гряды бурунов ,—• печь, .—- рубеж жизни и смерти; вал, валы •—- стекло, •— ратники, стада китов, »— стадо барашков, '— 1 таран; ветер, ветерочек i—• бес, ~ клад, i—- нынешняя литература, i—- лисья шуба, >— 1 светская женщина; (горный) I—' ночная птица; взор, взоры г-' слеза, ,—• падучие звезды, <—• два сокола, ~ масло, i— 1 зер­ кало; (Наполеона) i—• молния; волна, волны ~ жемчуг, i—• серебряные колосья, ' радужные снопы, и— растопленное серебро, i— 1 1 фосфорная пена, ••— столетия, -— 1 друзья, I—- стихи Пушкина; воображение (романтическое) ~ плум-пудинг; (гусара) калейдоскоп; воспоминание, воспоминания i—- змея, гонцы неутомимые; глаз, глаза t—• огниво, •—• яблоко познания добра и зла, i— 1 волна моря; I—- браслетные яхонты, • острия кинжалов, ~ два пистолетных дула; голос, голоса >—• металлическая струна цитры, i— 1 труба, — жужжание пчели­ ного роя, г—- песня соловьиная; гора, горы — р~- ладонь, ,—- сонные грезы; губы, губки — заря, .—• жемчужная раковина: день I—' усталый путник, — богатый дядя; дерево, деревья с—< 1 дань раскаяния за злое дело или залог надежды на доб­ рое, г— узник, (миндальные) i— 1 куполы пагод; душа I—< голая скала, t—» океан, море, ~ индийская пери, i—' разор­ ванный вексель; желание, желания >—- бразильский апельсин, i—• волосатики, кактус, — кресс- салат, птички; жизнь I—- удав, I—' перчатка, i—- платок, ' уксус, >—- медная пула; зелень — покрывало, ^ фата; имя (чье-либо) I— 1 боевая пушка, *-> пушка тревоги; (доброе) имя (девушки) и— крылья мотылька; (женщины) — хрустальный бокал; лица, лицо г-« книга Семи печатей, ~ восклицательные знаки, гирлянда мечтаний, i— 1 солнечные часы; г— осенняя ночь, — утреннее небо, >—< зеркало души; i—> молодой сыр, i~> снег Шах-дага, <—• месяц; луч солнца I—' резвун-попугай, рука друга, »—* резвый младенец, г—* чер­ вонцы; кровь I—• сера, и—, молодая буза, i— 1 можжевельник; любовь г— сновидение, i— 1 воздух, ~ Мидас, ,—• весна сердца, .—< море; (европейца) i~' луч солнца, играющий на льду; мечта, мечтания, мечты — голубок, > великаны, фантасмагорические тени, ^благоухание роз; (юноши) сестра его сердцу; молния >—' свеча пиршества, ~ лава; месяц золотая рыбка, жемчужина; молодость I—< волшебный край жизни, панорама, ~ обнаженная карта; 15 Заказ 937 217 море I—' хрустальная стена, •—• любовник, —• умирающий, — оживленное се­ ребро, ' глазетовая дымка, i— 1 котел, ~ зверь, <—• зеркало, i—• стальной повороненный щит, i—' разлученный (с автором) брат, • потерянная любовница, душа; (Каспийское) i—- вороненая кольчуга, >—• само человечество; мысль, мысли I—' камень преткновения, — голубь, отпущенный с ковчега, г— улитковые линии, >—< осенние листы, слеза, i—• капли, ' огненный поток, орленок, '—• ястребы, i—• деньги; небо г—• скупец, взор девственницы, ~• ласковая мать; нос, носы .—• флюгер, кедр ливанский, духовой инструмент, (таможен­ ного) ~ самый чувствительный инструмент в своем роде; облако, облака i—• ворон, недобрые люди, ^ огневые думы, разбой­ ники Лезгины, >—• стадо диких коней, ~ раздернутый полог; i-~* губки; очи маятник, i~- приветные звездочки; печаль, печали ~ ханская жена, >—• серна, ,—- старые перья; платонизм ^ милый каплун в нравственном мире, ~ Калиостро, •— цветок, соединяющий в чашечке своей оба пола, <— ледяная гора, — ковер, пост­ ланный в ноги детей, >—• граничная яма; природа I— 1 человек, >—• невеста; разлука i—' ледяная стена, »—• волшебный фонарь, >—< Тимур-Ленг; рассудок — доктор философии, i—• пустая бутылка; разговор I—- мотылек, пчела, >— 1 вафли; сердце, сердца i— 1 парус, волна, ,i~' волшебная прялка, -— губка, го­ лубь, >— шампанское, •— колокольчик, ~ младенец, подкинутый безжа­ лостною матерью к чужим воротам, —• лампада, i—• плавкое стекло, I—' ночной цветок, i-~• подземная жила, —1 пустой дом, — многоценный перл, I—' голубок, i—' книга Седжиль, — мильтонов эмпирей >—• пузырек, I— тронная подушка персидского падишаха; г-• жертва очистительная, ' волшебный фонарь, телескоп, t—- вестминстерский кабинет. (автора) — Оружейная палата (англичанина) i—• кокосовый орех; (женщины) I—' склянка с духами; (юноши) I—' лядунка с порохом; слезы ' янтарная смола, i—• река (Северная Двина); слово, слова -• клочья паруса, >—• электрический фейерверк, i— 1 иголки, — же­ лезный гвоздь, ,— 1 сахарный ногуль, >— 1 розовая вода, >—• раскаленное железо, -— 1 масло, >—• шаль, — семена; скала, скалы >— наковальня Перуна, i—• кости; смерчи и—' бесы, •—- дух бурь, описанный Камоэнсом; солнце I—• «золотой цвет», ~ докучливый гость, *—• лицо английского пиво­ вара, ̂ сердце мира; связь, связи I— 1 игрушка, ̂ трюфели; страсть, страстишка, страсти — прилипчивые болезни, i~• жемчужина, i~> до­ машние животные; тучи, тучки -—' изорванные знамена после боя, '— 1 волны, /— 1 победители, — шпионы, I— 1 крылья ангелов; хребет, хребты (гор) - сахарная голова, •—• великанские головы, валы, вздутые Божинм гневом в страшный день потопа; Терек гений, i—• меч, лютый зверь, i— мусульманин, — работник; надежда t—• сирена морская; (у влюбленных) -—- бесконечный клубок; усы I—' крылья огромного носа, г—• надежды, (—> эпиграммы Пушкина; (молодые) и—' живой мост между двух коралловых ротиков; занавес (театральный) ~ туман германской поэзии, i—' занавес судьбы; карбас !—' утка, i— 1 бешеный конь, - гоголь, i—• сокол, — черепаха; корабль, корабли ^ конь, пловучий ледник, — прикованный великан, —1 председатель палаты; i-—> шахматы Титанов; партер I—' заря, >•— непотухший запад; 218 парус, паруса >—« пловучая стена, ~ передник десятилетней девочки; свеча, свечи г~> разум, букеты; рецепт, рецепты майский день, векселя на получение здоровья, ' контрамарки на вход в кладбище; флаг .—- чадра, и—* молния; флот I—> станица лебедей, »—- крепость, воздвигшаяся со дна. Н . А . П о л е в о й Будущее >~ 1 грозный исполин, »—• злой враг, — огромная гора с молниями и льдами на вершине, ^ широкая дорога к счастью; бутылка (пустая) старая актриса, i—' стих без мысли, I-" 1 скромная дев­ чонка; вдохновение -—• Зевес, >•—' игрушки; глаза ~ звезды, »—• обломок неба на земле, .—• горящие угли; душа I—' ключ нагорной воды; (женщины) I—• наше небо на земле, раек, стекло; (поэта) г— море, ~ океан; драма (жанр) i—• Ваграм, Бородино, Полтава гения; i—• бой со славою гро­ мами; жизнь ~ ткань из зла и добра, >—• Поэзия, прозою выраженная, \—глупые куранты на городской башне, ^ протестованный вексель на счастье, черствая оадость, -— ; смешное горе, —1 колыбель из обломков гроба отцовского, I— скрытый, мутный и безвестный поток, — японская ваза, расписанная цветами; (для женщины) •—' занятие в роде хозяйства, .—- чулок, ~ кружева; известность >—- младенчество славы, <—• скелет с насмешливою маскою на лице; Искусство I—- игрушка, ~ кукла, i— привидение, »—• прекрасная статуя, жалкий список с жизни, - горшки с цветами, .—• колонны, которые ниче­ го не поддерживают; (и художества) ^ косморама; идея, идеи <—• солнце, срисованное помелом с настоящего солнца, v—• колеса многосложной машины; любовь — воздух, I— 1 дым, >—' дыхание дитяти, <•—• лампада, i—• электрическая сила, !—- отблеск огня небесного, t~- пламя, ~ яд жизни, .—' вихрь огнен­ ный, и—• звонок жизни, к— дорогая старинная монета; настоящее »—• переход через гнилой мостик, ~ веселая переправа в легком челноке; облака — сонмы святых, i—> образы Богоматери, i—• украшения храма Пред­ вечного; ночь — туча, I—' вороново крыло; поля >—> рябая рожа, ~ шахматы; Поэзия ' огонь, жизнь, расцвеченная стихами воображения; природа I—* кокетка; (в цепях искусства) .— 1 вольная тюрьма; прошедшее .—• утомительный путь через пропасти и бездны, ,— страна живо­ писных ужасов, I—- мелкая ткань пошлого узора, v—• жалкий подбой будущей жизни, > переход через вязкое болото; радость ~ добрый жилец, ,—- временная гостья; советы (—' барабаны, ,—- ветерочек на поверхности озера; слова I—' река, <— 1 животворная роса, снег необитаемой пустыни; сердце храм; (матери) I— 1 алтарь доброты; страсти — чудища на дне океана, i—• бури Эола; щеки н— огонь, I— 1 заря небесная. 15* 219 В . Ф . О д о е в с к и й Волны •—- разъяренные тигры, —< серебро; душа i—' странник; (поэта) I—• мемнонова статуя; жизнь ~ бабочка, i—• материнская грудь, i—• мексиканские жрецы, прекрас­ ный образ женщины, ,—> тать, *—> пышный, роскошный цвет; искусство I— 1 почтенная старая женщина; (и науки) повязка на голове ребенка; мысль, мысли и—' поплавок, >—• сновидения, -—• едва приметная звездочка, — блистательные кометы; (Мальтуса) >—• растопленный свинец; наслаждение пламенная дева, тлеющий металл; природа I—' нагая, но обутая женщина, >—• остов прекрасной женщины; (и человек) ^ Титаны; произведения (музыка) Баха —• комментарий к поэме, предисловие к ро­ ману, ~ вист посреди концерта, старая газета посреди новых ино­ странных журналов, -—• гробница Псамметиха, г— бесстрастие мучеников на кострах язычества; человек, люди ,—- взнузданный конь, ••—• растение, Эдип, ' бессмысленное солнце. СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ А. Б. — А . М а р л и н с к и й , А м м а л а т - б е к . В т о р о е п о л н о е с о б р а н и е сочинений, т. 2, СПб,. 1847. И с п . — А . М а р л и н с к и й , И с п ы т а н и е , т а м ж е , т . 1 ; J1. Бел. — А. Марлинский, Лейтенант Белозор, там же, т. 1; М. - Н у р — А . М а р л и н с к и й , М у л л а - Н у р , т а м ж е ; Ф р . Н. — А . М а р л и н с к и й , Ф р е г а т « Н а д е ж д а » , т а м ж е ; А б д . 1 — Н . П о л е в о й , А б б а д д о н н а , т . 1 , М . , 1 8 3 4 ; А б д . 2 — т а м ж е , т . 2 ; А б д . 3 — т а м ж е , т . 3 ; А б д . 4 — там же, т. 4 ; Ж и в о п и с е ц — Н . П о л е в о й , М е ч т ы и ж и з н ь , т . 2 , М . , 1 8 3 3 ; П., 4, 9 — А. С. П у ш к и н, Евгений Онегин, Собрание сочинений в 10 то­ мах, т. 4, 9, М., 1960. Статья поступила в редакцию в январе 1972 г. 220 СТРУКТУРА И ФУНКЦИИ ИМЕННОЙ МЕТАФОРЫ ТИПА N"NP В ЯЗЫКЕ ПРОИЗВЕДЕНИЙ А. А. БЕСТУЖЕВА-МАРЛИНСКОГО X. Д. Леэметс Кроме метафорических эпитетов в систему именных метафор Марлинского входят словосочетания типа: искры страсти, язык жизни, лучи славы, уста судьбы, океан жизни и др. Это имен­ ные метафоры так называемого генитивного типа. Для нагляд­ ности обозначим их формулой . Формула означает, что словосочетание состоит из управляющего существительного в Им. п. (N 1 1) и управляемого существительного в Род. п. ( ). Определяемым («предметом») в метафоре типа N l t я вляется последний компонент (N p), определяющим, «образом» — пер­ вый ( ). Оба компонента метафоры типа мог ут быть распро­ странены определением, при этом возможны следующие вари­ анты: AN hNP, N"AN p, A AN p . Определения могут быть как логическими (дополняющими, конкретизирующими значение су­ ществительного) : пуховая подушка клеветы, тихая жалоба клю­ ча, голубой шатер дня (А№№), почки добрых склонностей (М ИА№), так и (метафорическими: золотая смородина пуговиц, воздушная нить мечтаний, живая цепь кораблей (АМ И№), едкий окисел свинцовой истины (АМ ИА№). В случае метафорического определения возникает двойное нарушение правил семантиче­ ского сближения понятий в пределах одного выражения, чем создается сложное трехчленное метафорическое единство. Любая метафора, основываясь на сравнении, отличается от сравнения тем, что в ней отсутствует такой существенный струк­ турный компонент, как сравнительный союз. Именная метафора т и п а ' п р е д с т а в л я е т с о б о ю с е м а н т и ч е с к и й с и н т е з с р а в н е н и я , о с н о в а н н о г о н а п р о п о р ц и и . Ученик А. А. Потебни, представитель психологической школы В. И. Харциев считал, что сущностью метафоры является за­ ключение по аналогии. Всякая «неизбежная, необходимая мета­ фора (не ради перебоя звуков)», по его мнению представляет собой «движение мысли», которое можно изобразить пропорцией 221 с четвертым неизвестным членом: вода': капля = жалость : кап­ ля жалости. 1 Составим соответствующие пропорции для неко­ торых метафор Марлинского (искры страсти, золото поэзии, лез­ вие насмешки): огонь : искры = страсть : искры страсти; металлы (по ценности) : золото = поэзия : золото поэзии; нож : лезвие ножа = насмешка : лезвие насмешки. Действие насмешки сравнивается с действием ножа, ценность поэзии с ценностью самого дорогого металла, проявление стра­ сти, могущей развиться или исчезнуть, с искрами огня. Определение Харциева вызывает возражения, поскольку сво­ дит механизм метафоры к определенной логической структуре и, так сказать, насильственно логизирует многозначность поэти­ ческой семантики. Однако, в определенном смысле он, безуслов­ но, прав: Харциев видит основу метафорического значения не в каком-либо новом наименовании предмета или значения, а в установлении новых типов соотношений между предметами и значениями. Именные метафоры, как и вообще метафоры, делятся на об­ щеязыковые, общепоэтические и индивидуальные. Последние две группы зависят в свою очередь от эпохи и школы, к которым принадлежит автор. Круг метафор, строящихся \по типу N HN p, их значение и функции в поэзии XVIII — начала XIX вв., в частности, в поэ­ зии молодого Пушкина, подробно описаны в работе А. Д. Гри­ горьевой. 2 Марлинский широко пользуется кругом общепоэтических именных метафор типа N H , в которых образами для выраже­ ния силы чувства выступают огонь, пламя, искры (зарождаю­ щееся или исчезающее чувство), жар и пыл, например: огонь любви, нетерпения, желаний, восторга, гнева; пламя взаимности, страсти, бешенства, битвы; пыл страсти, негодования, юности, огорчения; искры страсти, чувства, памяти, души, совести; искра веселости и здоровья; пожар негодования. Логическим след­ ствием таких метафор является сочетание пепел сердца. Метафоры приведенной группы у Марлинского зачастую бы­ вают распространены определениями-прилагательными: таин­ ственный огонь желаний, огонь порочных желаний, искра чистой совести, жгучие искры желаний, вспышка прекрасного чувства и т. п. Несмотря на то, что круг метафор, строящихся на сопостав­ лении «огонь» — «чувства», в произведениях Марлинского до­ 1 В . И . Х а р ц и е в , Э л е м е н т а р н ы е ф о р м ы п о э з и и , — С б . : В о п р о с ы т е о ­ рии и психологии творчества, Харьков, 1907, стр. 193—195. 2 А . Д . Г р и г о р ь е в а , П о э т и ч е с к а я ф р а з е о л о г и я П у ш к и н а , — С б . : Поэтическая фразеология Пушкина, М., 1969. 222 вольно обширен, мы находим и случаи намеренного отрицания таких метафор. У писателей-реалистов это отрицание вырази­ лось в полном отбрасывании подобных метафор-штампов, Мар­ линский же в целях отрицания прибегает к иронии. Для этого он чаще всего сталкивает понятия семантически и стилистиче­ ски наиболее отдаленные. Правин страстно влюблен в княгиню Веру (предмет «высокий»). Однако, в письме к другу-моряку он следующим образом отзывается о чарах княгини: «Да и какая бы голова устояла против электрической батареи княгини Веры? (Фр. Н., 49).* «Электрическая батарея» в художественной си­ стеме Марлинского не относится к числу «высоких» предметов. Подобные метафоры, взятые вне контекста, вне системы об­ разных средств Марлинского, вызвали со стороны некоторых исследователей упрек в «вычурности», хотя на наш взгляд, речь может идти как раз о преодолении определенного круга баналь­ ных метафор. В доказательство сказанного приводим еще ряд примеров: «нет такой, дамы, которая б устояла против огня стальных моих очков и гармонии серебряных шпорМ» (Фр. Н., 57); «вы до золотника знаете, что весит поцелуй на весах неба, и какую тень бросает он на герб. Признаюсь вам, я не постигал никогда градусов любви по Реомюру» (Фр. П., 93); «не всех птиц можно стрелять сидячих — иных выгоднее на лету; Вера принадлежала к числу последних. Недоступная ничтожности вертопрахов, несгораемая от мышьего огня светских болтунов, закруженная вихрем света, в который только что явилась — она была равнодушна» (Фр. Н., 93); «время залечивает даже ядовитые раны ненависти: мудрено ли ему выдымить фосфорное пламя любви» (Исп., 6). Наряду с метафорами пламенное наречие взоров, пламенная речь взоров — огонь стальных моих очков. Вцрочем, в контек­ сте встречается ироническое употребление метафор, которые сами по себе не содержат иронии, таких как, пламенное наречие взоров. На фоне «стертости», банальности метафор, в которых чув­ ства характеризуются с помощью образов, основанных на поня­ тии «огонь», метафоры Марлинского, где эта «стертость» наме­ ренно подчеркивается (обычно иронически), начинают как бы вторично функционировать в роли отрицания банальности. Сле­ дует отметить, что ироничны метафоры с вариациями образа «огня», характеризующего чувства, только в светских повестях. В свете чувства не могут быть настоящими, поэтому огонь — мыший, пламя — фосфорное. Противоположным образу «огня» при характеристике чувств является образ «льда», «холода». Этот образ навевают такие чувства как горе, страх, презрение, разлука: холод страха, мороз * Здесь и далее см. список сокращений предыдущей статьи. 223 страха; ледяная вершина презрения; зима настоящего горя; ле­ дяной истукан целомудрия; полярный круг отсутствия от милого предмета. Если огонь со своей способностью жечь, испепелять, издавна выступал как образ для выражения силы чувства, то вода с ее способностью постоянного движения, способностью захлест­ нуть и увлечь с собою (поток, река), существовать в неизмери­ мом человеческим глазом количестве (океан, море) и т. д., могла служить и служила для характеристики чувств и речи человека с соответствующей стороны. «Огонь — лед» характеризуют чув­ ства и страсти качественно, а «вода (океан, поток, река)» — количественно. У Марлинского эта группа метафор представлена довольно широко: поток радости, красноречия, пусторечья; океан любви, благости; море блаженства; прилив красноречия; вал страсти. Распространение метафор приведенной группы с помощью опре­ делений является средством усиления образности, выразитель­ ности, но не отрицания образа: красная река похвал; светлые волны любви; неистощимый родник споров и разговоров; мятеж­ ные буруны противоположных страстей; буйный поток угроз и проклятий; мутное море светских предрассудков. Море, океан («вода») могли характеризовать не только чув­ ства, но и большое количество традиционно закрепленных пред­ метов: море света; море зелени; реки крови; поток голов; пучина дали; волны света; капли жизни (ср. океан жизни). Ветер, вихрь способны оторвать от земли, закружить. На этом их свойстве строится сопоставление, порождающее следую­ щие метафоры: вихрь забав; вихорь мыслей; вихрь света; ветер моды, бессмертия. Чувства грусти, сомнения могут постепенно охватывать чело­ века. Для их образной характеристики Марлинский пользуется общепоэтическими метафорами: облака сомнения; пелена сом­ нения; тень сомнения, печали; туман грусти. Непрочность на­ дежды, способность исчезнуть Марлинский выражает традицион­ ной метафорой дым надежды. Несколько иную семантическую основу имеет метафора ту­ ман германской поэзии. Образ тумана в данном случае отра­ жает литературные мнения эпохи. После выхода сборника «Мне- мозина», издаваемого Одоевским и Кюхельбекером, понятия «ту­ ман», «туманный» стали символами русского «псевдоромантиз­ ма», произведения которого, по мнению Кюхельбекера, вялы, мутны и безжизненны. Кюхельбекер пишет: «Картины везде одни и те же: луна, которая — разумеется — уныла и бледна, <\ . ,^> в особенности же туман: туманы над водами, туманы над бором, туманы над полями, туман в голове сочинителя» 224 ^курсив мой, X. Л.> 3. В тон ему Одоевский высмеивает «само­ званцев-романтиков», «которые глаз не сводят с туманной дали». 4 Пушкин в «Евгении Онегине» также задевает эту тему: «Он [Ленский] пел разлуку и печаль, И нечто, и туманну даль, И романтические розы; <\ . ,^> Он пел поблеклый жизни цвет Без малого в осьмнадцать лет» (П., 4, 41). Марлинский, создавая сравнение «передний занавес, бледный как туман германской поэзии» (Фр. Н., 142), несомненно имел в виду вышеизложенный подтекст. Дождь, град, роса являются в основном образами к речи, словам: роса слов, град насмешек, мыльный дождь нравоучений. Метафоры Марлинского, где в качестве образов выступают «вода», «ветер», «дождь», «вихрь», «туман», «облака», «град», «роса» (т. е. реалии неживой природы) в основном укладыва­ ются в рамки общепоэтической метафоры нач. XIX в. При рас­ смотрении метафор, в которых образом служат различные со­ стояния огня (пламень, пыл, жар и др.), выясняется тенденция к отрицанию этого образа. Круг образов из семантической области явлений природы, определяющих отвлеченные состояния и внутренний мир чело­ века, в метафорах Марлинского приведенными случаями не ис­ черпывается. Как в уже рассмотренных случаях, образы бывают более традиционными (цветки справедливости, великодушия, бескорыстия, милости; семена Божьего страха, жизни и смерти ; зла и злобы; цветы красноречия; песчинки бытия; звезда свобо­ ды, лава столетий) и менее традиционными: почки добрых склонностей; созвездие брака; сумерки чести; зернышко терпе­ ния; грозди брани; млечный путь голубых, серых, черных глаз. Характерной особенностью метафоризации у Марлинского является антропоморфизм. Природа, ее отдельные части внешне сходны с человеком: око солнца; зев тенгинской пасти; гортань ущелия; бока пропасти; перси прелестницы-природы; лицо моря, неба, природы; темя горы, снегов; темя Шах-дага; перст бури; кудри лесов, ливня, дыма; румянец роз. Эти метафоры в твор­ честве Марлинского не являются простой данью традиции; взаи­ модействуя с соответствующими сравнениями и глагольными метафорами, они служат выражению авторского отношения к природе, которое заключается в выводе — «природа жива!» На­ пример: «Сладостно <\ . открыть очи, после долгого сна, на свежей мураве, под пологом неба; открыть и прямо, уста к устам, увидеть, ощутить лицо природы. Невеста всегда милей 3 В . К ю х е л ь б е к е р , О н а п р а в л е н и и н а ш е й п о э з и и , о с о б е н н о л и р и ­ ческой в последнее десятилетие, — «Мнемозина», ч. 11, 1824, стр. 38. 4 В . Ф . О д о е в с к и й , С л е д с т в и е с а т и р и ч е с к о й с т а т ь и , — « М н е м о з и ­ на», ч, 11, 1824, стр. 129. 225 жены <С . а природа вечно невеста!» (М.-Нур, 75); «знакомо ему стало лицо неба: по малейшему его румянцу, по малейшей морщинке облачной предугадывал, предсказывал он все прихоти погоды» (Фр. Н., 55); «и неслышимо природа своей бальзамиче­ ской рукою стирает с сердца глубокие, ноющие рубцы огорче­ ний, вынимает занозы раскаяния, отвевает прочь думы-смут- ницы» (М. Н., 152). Распространение этих метафор всегда слу­ жит усилению, подчеркиванию образа: бальзамическая рука при­ роды; розовые пальчики природы; сжатая рука облаков. Вот как выглядит Шах-даг в стилизованной речи Гаджи-Юсуфа: «Две тысячи проклятий на голову этого Шах-дага! Насыплю я праху на его снежное темя\ Видишь, как он вражески принимает го­ стей! Заперся в стены и все лесенки убрал внутрь, да еще ска­ лит свои каменные зубы, старая собака!» (М.-Нур, 86). Теми же образами характеризуются некоторые отвлеченные понятия: очи души; рука веры; рука позора; глаз любви; рука времени, судьбы; пята тысячелетий. Нейтральные метафоры этого типа рука страха, лицо страха превращаются у Марлин­ ского в экспрессивно насыщенные: бледная образина страха; ледяная рука страха, смерти. В языке давно перестали восприниматься как образные мета­ форические словосочетания типа ножка стула, нос корабля и др. Однако, сама «стертость» этих метафор может быть поводом для подновления образности. Подновления «стертого» образа Марлинский достигает трем-я способами: 1) употреблением в качестве первого компонента стилисти­ чески окрашенных слов: скула фрегата; пасть люка-, 2) намеренным акцентированием «стертости» путем необыч­ ного сопоставления, основанного на многозначности слов: «он [урядник] прехладнокровно глядел то на свой нос, то на нос катера, наблюдая, чтобы он не рыскал» (Фр. Н., 129); 3) распространением словосочетания: ледяная рука страха. Природа живет, она обращает к человеку свое лицо, дей­ ствует на него своей рукой, говорит с ним. Человек, в частности романтический герой Марлинского пытается понять ее язык. Природа выражает себя по-разному, иногда голос ее тих, иногда разгневан;, поэт прислушивается к нему: «Бывало, когда все бежали под кровлю, я под дождем бродил по целым часам, при­ слушиваясь к говору и реву туч, или стоял, томясь желанием уловить памятью дивный узор, которым Перун вышивал черный плащ бури» (М.-Нур, 176); «как ни привычны мы к напомина­ ниям о смерти голосом природы, но я не верю, чтоб и самый закоренелый злодей не вздрогнул, когда труба страшного суда воет раскаленною лавой, иль когда перст необычайной бури пишет молнией по ночи зловещий приговор Бальтазара» (М.-Нур, 177); «как романтик нашего времени, одержимый бе­ сом бесконечности, бродит по горам и долам, вызывает с Ман- 226 фредом или Фаустом гениев стихий и разгадывает говор листьев, шум водопада, рев моря». (Л. Бел., 36). Описывая систему сравнений у Марлинского 5, мы говорили, что море, поток, река и др. (в определенных ситуациях) сравни­ ваются автором с разъяренным зверем. Соответствующим обра­ зом они выражают себя: рев моря, всплесков, бури и валов; ры­ чание потока; рев и ропот моря. Способы, которыми явления природы «говорят» с человеком, исключительно разнообразны: говор листьев; тихая жалоба клю­ ча; грозный зов грома; тихий говор моря; родной язык моря. Для поэтики Марлинского характерно наличие языка не только у природы, но и у судьбы, жизни, предметов окружаю­ щего мира; свой язык могут иметь и чувства человека: голос предрассудков, разума, времени, жизни; голос гробов; язык любви; речь сердца; летопись сердца; слово неги и нежности; вещание истуканов. Примечательная параллель: язык жизни — молчание могилы. Молчание может также быть выразительным: красноречие безмолвия. В этой группе много ярких, индивиду­ альных метафор: свиток судьбы миров и народов; обаятельный лепет жизни; голос обиженной гордости; лепет башмаков; голос вечной, неизменной истины; история сердца; медвежий концерт ветров. Понять другого человека — значит научиться расшиф­ ровывать сердце, душу: разрешить загадку души; изучить китай­ скую грамоту души человеческой. Природа, ее отдельные явления, отвлеченные чувства челове­ ка могут получить характеристики, присущие живому миру, но не присущие человеку: Коршуновы крылья ревности; необъятные крылья неба; жало молний; рожки, рога месяца; крыленки серд­ ца; крыло ветра; железные когти судьбы, оскорбленного само­ любия; креповые крылья глухой темной нойи. Распространенной группой метафор типа N HN p у романтиков, в частности у Марлинского, являются уподобления семантиче­ ски близких действий, состояний человека человеческим же чув­ ствам: эгоизм страсти, зуд корыстолюбия, игра страстей, война злословия, мятеж страстей, очарование страсти, улыбка неги, румянец неги, тоска сердца, возраст страсти, удар обвинения, нега вздохов, дыхание страстей и т. д. Широко пользуясь подобными метафорами, Марлинский не отводит им в своем творчестве какой-либо иной функции, кроме традиционной. Даже распространение не выводит этих словосо­ четаний из рамок традиционного, общепоэтического пласта лек­ сики: сладкие слезы благодарности; жаркое, бурное дыхание страсти; ядовитые раны ненависти; ноющие рубцы огорчений, финал бездушной скупости. 5 х. Д. Л еэ мете, Структура сравнений в прозе Марлинского, «Уч. зап. Тартуского гос. университета», вып. 275, Труды по русской и славянской фи­ лологии, XIX, 1971. 227 Полностью в рамках традиции остается Марлинский также при уподоблении чувств напиткам и, метонимично, кубку с на­ питком (яд, мед, вино): яд взоров, ревности, эгоизма, клеветы; вино блаженства, безумия; мед похвал, дружбы; медленный яд желания мести. В сравнениях Марлинского многие предметы и явления не­ живой природы сравниваются с определенными изделиями из тканей (фата, чадра, занавес и др.), имеющими свойство закры­ вать, завешивать. Те же образы находим в метафорах рассмат­ риваемого типа: полог неба, ковер мха, бурка тумана и мрака, покрывало ночи, саван тумана, байка туманов, занавес судьбы, веер ночи. Подобные метафоры часто распространяются: голу­ бой шатер дня; черный плащ бури; темноголубая чадра ночи; гробовой саван снегу; опахало благоуханного ветра; зыбкий ша­ тер огромных чинаров; двойная завеса ночи и слабости; непро­ ницаемая завеса туманов; стеклянная бахрома прибоя. Наибольшей индивидуальностью стиля отмечена у Марлин­ ского группа словосочетаний, где образ (N 1 1) представляет собой какой-либо конкретный предмет быта, а (определяемое) обо­ значает отвлеченное понятие, живое существо или (реже) быто­ вой предмет другой семантической группы. Наряду с некото­ рыми общепоэтическими метафорами (коса смерти; оковы при­ личий; скрижали сердца; клеймо упрека; золото поэзии; нить бытия, идей; перл счастья), Марлинский создает по указанной модели множество индивидуальных метафор: обломки хвастов­ ства, чести; лезвие насмешки; лезвие мысли; уксус страсти; пенька вещественности; микроскоп опытности; кусочек бодрости; веревка приличий; пружина песни; хлам предрассудков; ветошь нравоучений; соль сомнения; пена ярости; флот деревень; на­ кипь страстей; западня доверчивости. Будучи распространены определениями, дополнены глаголь­ ной метафорой, метафоры этой группы составляют иногда целые предложения или даже отрывки текста, которые, как и распро­ страненные сравнения, наложены на сюжетное действие. На­ пример: «Животным привычкам нашим любо валяться в грязи- матушке, но ум уж проснулся, ум просит поесть и хочет раз­ грызть орех современного просвещения, да жалуется, что у него болят зубы от свекольного сахара» (Фр. Н., 62); «я ничего вам не обещал, милостивый государь, говорю я с возможным хлад­ нокровием для авторского самолюбия, проколотого навылет, самолюбия, из которого еще каплет кровь по лезвию насмешки» (М. Н., 153); «тесно смежны в сердце женщины восторг и отчая­ ние, смех и слезы, — смежны, как две стороны червонца. Лезвие мысли их не делит, сомнение не простирает своей пелены меж­ ду» (Фр. Н., 138); «слово «море» пролетело сквозь уши Ивана и спустило пружину песни» (М. Н., 157); «я поднимаю спущен­ ную петлю повести» (М. Н., 156); «они [люди типа Границына] 228 безжалостно обрывают почки добрых склонностей с души не­ опытной; они жгут и разрушают в прах доверие к людям, веру в чистое и прекрасное; боронят пепел своими правилами — и за­ севают его солью сомнения» (Фр. Н., 65). Метафорам этой группы Марлинский придает важное значе­ ние, распространяя их, акцентируя на них внимание: сети льсти­ вой логики; Конгревовские ракеты его остроумия; пена видов Англии и Франции; спущенная петля повести; битые фляжки (из-под) воображения; воздушная нить мечтаний; пуховая по­ душка клеветы; тяжкие, ржавые латы бытия; цепь благодарно­ сти за добро; свинцовые сети педантизма; золотая нитка вод; зеркальные ширмы света; черное клеймо огня; битые укаты лите­ ратурных теорий; худой механизм нашей памяти; ветошь книж­ ных поверий; едкий окисел свинцовой истины; колодки давно стоптанных мнений и верований. Приведенные метафоры чрезвычайно характерны для Мар­ линского. Светская «толпа» характеризуется в них язвительными образами и определениями: мнения в свете стоптанны, избиты, логика льстива, воображение пусто, поверия, даже взятые из книг, обветшали, клевета охватывает мягко, как пуховая по­ душка, но тем она вернее действует; вспышки остроумия — ис­ кусственны. Обращает внимание еще небольшая группа словосочетаний, в которых образ выражен одушевленным существительным, при­ чем это существительное логически может быть соединено толь­ ко с одушевленным именем, или же вовсе не сочетается с дру­ гими существительными по генитивному типу. Будучи присоеди­ нено к отвлеченному понятию, оно дает яркую метафору: сын позора; улитка разговора; стая годдемов (английских руга­ тельств) ; стая охов и вздохов; сладкозвучные чертенята музыки. Как правило, эти метафоры также взаимодействуют с контек­ стом: «Неужели не найти дамы, на чье доброе имя, как на этот хрустальный бокал, не всползет ни один червяк злословия?» (Фр. Н., 63). Если в метафорическом эпитете логическое определение за­ меняется метафорическим, то в именных метафорах рассматри­ ваемого (генитивного) типа речь идет часто не о замене логиче­ ской сочетаемости, а о создании новой. Например, в русском языке слова обломки, нить, струны, кусочек, финал, запас, почки и др. управляют другими существи­ тельными в Род. п., и метафора создается путем замены семан­ тически «правильного» слова «неправильным», например: нить серебра — нить благоразумия; струны арфы — струны печали; кусочек пирога — кусочек бодрости; финал игры — финал ску­ пости; запас воды — запас веселости; почки березы — почки добрых склонностей; обломки корабля — обломки чести и т. п. 229 При этом заменяемое слово («обломки корабля») не названо. Подразумевается не слово, а целый класс слов («все, что может быть превращено в обломки»). Это создает не логическую за­ мену известного через известное, а исчерпывание некоторой се­ мантической неопределенности. Зато существительные типа пудра, веер, крылья, возраст, со­ весть могут употребляться только с Род. п. принадлежности, и метафоры являются здесь по сути дела новыми словосочетания­ ми: пудра инея; веер ночи; крылья любви; возраст страсти; со­ весть ветра, где принадлежность метафорична или вовсе отсут­ ствует (пудра инея). Особенно наглядны метафоры дождь по­ хвал, град насмешек. Существительные дождь и град в обычном языке не образуют словосочетаний с существительными в Род. п., это происходит только в метафорах. Возможно, именно из-за отсутствия в языке неметафориче­ ских словосочетаний подобного типа они закрепляются в узусе, тогда как метафоры-замены сохраняют индивидуальность. Метафоры генитивного типа (М и№) являются одной из важ­ нейших составных частей в метафорической системе Бестужева- Марлинского. Марлинский следует поэтической традиции, ши­ роко употребляя метафоры, где 1) «предмет» и «образ» оба представляют собой отвлеченные понятия, характеризующие класс «человек» (возраст страсти, война злословия и др.); 2) чувства сопоставляются с различными вариантами понятия «огонь» (в характеристиках «не света»); 3) некоторые специ­ альные изделия из тканей характеризуют те или иные явления природы (веер ночи, байка туманов). В последнем случае Мар­ линский индивидуален лишь разнообразием и количеством об­ разов. Законам романтической поэтики Марлинский следует также, приписывая явлениям природы и некоторым другим отвлечен­ ным понятиям наличие языка, желания говорить с человеком. Но вывод: «природа живет» делают отнюдь не все романтики. С точки зрения В. Ф. Одоевского природа является лишь гру­ дой безжизненных камней, перед которыми преклоняется поэт. Марлинский индивидуален, создавая множество оригиналь­ ных метафор, где «предмет» — отвлеченное понятие, а «об­ раз» — вещь, предмет обихода: веревка приличий, битые фляжки (из-под) воображения. Иногда при этом создается стилистиче­ ское несоответствие («высокий» предмет определяется «низ­ ким») . Индивидуален Марлинский и в попытках отрицания «стерто­ сти» некоторых образов, например, в метафорах, где «чувства» сопоставляются с «огнем» (в характеристиках света). К статье прилагается перечень «предметов», определяемых 230 в сумме рассмотренных текстов 6 Бестужева-Марлинского бо­ лее одного раза (с перечислением соответствующих определяю­ щих). В перечень вошла наиболее традиционная часть мета­ фор. Индивидуальные метафоры, как правило, единичны. Приложение Указатель «предметов» (определяемых), которые в системе именной метафоры типа N HN p Марлинского имеют более одного «образа» (определяющего). Битва I— 1 пламя, .— 1 пыл; блаженство ~ вино, • море; буря I—' выстрел, -—• черный плащ, >— 1 рев; бытие ~ ржавые, тяжелые латы, ,—< нить, i—• песчинки, i— 1 пружина; века I—• бремя, — водопад; веселость -— запас, с—' искра; ветер I— крыло, медвежий концерт, — опахало, •—1 совесть; взгляд, взор, взоры I—• зеркало, >—• искры, —1 лучи, ~ пламенное наречие, I— пламенная речь, сладкий яд; влага I—• лучи, i—• ярость; воды - лоно, • золотая нитка; волны <—• дружины, .—• рев и ропот; воображение >—• взрыв, и—- эфирное ухо; гнев ' огонь, ь-> румянец; грусть V—' вздох, сладость, i~~< туман; душа ~ китайская грамота, '—• дно, i-~- загадка, зеркало, i— 1 искры, г—* луч, '—' очи, I—- пыл; желания — огонь, -—• яд; жизнь ~ голос, I— капли, i—• кубок, >—• обаятельный лепет, •—• меридиан, I— 1 океан, — семена, •—> язык; злословие —1 война, i—- червяк; истина I— 1 голос, • едкий окисел; красноречие ~ поток, ^ прилив, >— 1 цветы; любовь I—' светлые волны, •—1 глаз, >—• градусы по Реомюру, ~ дым, i-— искры, i—' океан, >—• пламя, >—• сердце, ~ язык; мечта, мечтания • дымка, к—- гирлянда, -— 1 воздушная нить, — радужные пары; могила I— 1 молчание, — тень; море V— говор, г— лицо, >—* лоно, >—• рев, .— 1 зыбкая степь, ~ родной язык; мысль, мысли — вихорь, I—- лезвие; надежда >—• дым, ^ луч, >—• шар; насмешка, насмешки с—• град, .— лезвие; небо необъятные крылья, >—• лицо, — лучи, >— 1 океан, >—• полог; невинность i~- вооружение, ' слезы; нега i— 1 жажда, ~ жар, i—- румянец, .—- слово, i—•' улыбка; негодование ~ желчь, .—- пожар, • пыл; ночь - звездистый веер, i—' завеса, — креповые крылья, черное море, г— черное покрывало, .—- темно-голубая чадра; облака —- огненная пасть, ' кипучая пена, ~ сжатая рука; огонь / бурное дыхание, ' черное клеймо; поэзия — золото; (германская) i— туман; 6 Повести: «Аммалат-бек», «Испытание», «Лейтенант Белозор», «Море­ ход Никитин», «Мулла-Нур», «Фрегат «Надежда». 231 предрассудки ~ голос, ̂ мутное море; приличия i-~i веревка, г— оковы; природа I—- голос, ~ лицо, i— 1 розовые пальчики, i— 1 перси, »—« сладкозвучная песня, I—' бальзамическая рука; ревность — Коршуновы крылья, и— яд; свет (общество) ^ вихрь, *—< зеркальные ширмы; сердце и—' история, ~ крыленки, и—• летопись, i~> любопытство, i—• пепел, •— скрижали, I—' струна, >—- супруга, — тимпан, i—• тоска, к— шепот; смерть ~ коса, i—- ледяная рука, »—1 семена; сожаление >—• слеза, •—1 шепот; солнце .—' взор, ~ замок, i—• око; сомнение i—- искры, i—• лучи, i—облака, >— 1 пелена, i—i соль, ~ тень; страсть I—- мятежные буруны, <— вал, »—1 1 возрасты, *—> (бурное) дыхание, — игра, искры, I— 1 мятеж, i—- накипь, очарование, — пламя, i—• пыл, — румянец, >—• уксус; страх '—- мороз, I—' бледная образина, ••—• ледяная рука, t—• семена, холод; судьба ~ голос, .— огромная, неотразимая десница, занавес, — железные когти, >—' дивный очерк, >•— 1 перст, t—- колоссальная рука, >—свиток, i— уста; счастье ~ замок, t— 1 капля, —< клад, >—- перл, цвет; тоска <—' печать, .— 1 змеиный след; туман г—' байка, i~» бурка, —- завеса, ~ саван, ,—- соткание, i— 1 ткань; тучи ~' вереницы, i— говор и рев, — черное поле; фрегат ^ грудь, • скула; цветы — душа, ~ дыхание, >—• благоуханный ковер; честь I— обломки, ' сумерки; Шах-даг (гора) >—• каменные зубы. ~ темя. Статья поступила в редакцию в январе 1972 г. 232 ИЗ НАБЛЮДЕНИЙ НАД БЕЗУДАРНЫМ ВОКАЛИЗМОМ ОДНОГО ИЗОЛИРОВАННОГО РУССКОГО ГОВОРА В СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ ЭСТОНИИ X. И. Хейтср В настоящей статье дается синхронное описание системы безударного вокализма русского говора Ийзаку на территории северо-восточной Эстонии. Дистрибуция и фонетическая реали­ зация неударных гласных в исследуемом говоре зависит прежде всего от положения по отношению к ударению. Они отличаются от ударенных меньшей интенсивностью, меньшей напряжен­ ностью произношения, т. е. они в большей или меньшей степени редуцированы. Степень редукции безударного гласного опреде­ ляется его положением или в 1-ом, 2-ом предударном, или в зау­ дарном слогах. Меньше подвергаются редукции гласные в 1-м, 2-м предударных слогах, более заметна редукция в заударном положении. Но, по сравнению с русским литературным языком, гласные в неударном положении в говоре Ийзаку изменяют свое качество лишь в незначительной степени. 1. 0. Положение в 1-м предударном слоге. Вокализм 1- предударного слога говора Ийзаку определяется характером отношений бинарных оппозиций — позиций ударенного и неуда­ ренного слогов. В позиции 1- предударного слога гласные могут подвергаться качественному изменению. Это относится прежде всего к гласному среднего подъема о, который в рассмат­ риваемой позиции теряет свои различительные признаки, высту­ пая в одном варианте а. Изменения гласных верхнего и нижнего подъема незначительны и не приводят к изменению их диффе­ ренциальных признаков. Различительную функцию в позиции 1- предударного слога частично сохраняет также фонема е. В связи с вышеуказанным можно утверждать, что 1- предудар­ ный слог в говоре Ийзаку определяется двумя системами: 1) сохранением противопоставления трех уровней подъема гласных верхнего, нелабиализованного гласного среднего подъема и глас­ ного нижнего подъема, а также 2) утратой различий -между средним и нижним подъемами, в связи с этим противопостав- 16 Заказ 937 233 ляются два уровня подъема — верхний и неверхний. Ср. 1) пра­ ва, вада, луга, с-инок 'сынок', л'иса, р'ека, н'есу, п'ат'й; 2) права, вада, луга, синок, л'иса, р'ака, н'асу, п'агй. Для распределения гласных в позиции' 1- предударного слога определяющее значение имеет также твердость-мягкость предшествующего согласного. Менее существенным оказывается влияние последующего согласного. Сказанное относится прежде всего к гласным а, о, у. Фонема е оказывается позиционно менее обусловленной. Независимой в этом смысле является также фо­ нема и, качество ее не зависит от твердости-мягкости предшест­ вующего согласного. Поэтому гласные фонемы е, и, их фонети­ ческая реализация в 1-ом предударном слоге, как факты, орга­ низованные по несколько иным фонологическим нормам, отлич­ ным от общей системы русского литературного языка, будут рассматриваться особо. 1. 1. Реализация гласных а, о, у в 1-м предударном слоге. В положении после твердых парных согласных в 1-м преду­ дарном слоге гласный а сохраняет свои различительные призна­ ки, гласный о выступает в позиционно обусловленном варианте а в виде слабой гласной фонемы неверхнего подъема. Примеры: 1) в соответствии с сильной фонемой а: расту, глаза, такой, ап'ат, сказат, свал'йла, какой, наверна, забула; 2) в соответ­ ствии с сильной фонемой о: харан'йт, палтара, патом, ад'йн, калхос, бал'й, карову, дастат, падайт, малод'и л'уд'и, харош'и, ф сафхоз'и, бан'а, радн'а, в ж'ивату расло, памагло, вад'й пра- с'йл'и, с крават'и, малако. Такой тип вокализма, при котором гласные фонемы а и о в позиции 1- предударного слога не различаются и совпадают в одном общем варианте звучания, принято считать аканьем. Исследуемый говор характеризуется недиссимилятивным типом аканья, так как совпадение фонем а и о в 1-ом предударном слоге в одном варианте а не зависит от характера гласного под ударением. Иногда эта характерная для говора система аканья нару­ шается. В речи более старших типичных представителей мест­ ного диалекта, живущих в дд. Вайкла, Лийвакюла, Нурме, в самых коренных пунктах, сохраняющих говор в более исконном виде, встречаются случаи произношения о: дрова, небол'шайа, ол'ха, чэгирэ полка (род. п.) ф полку, продажа, куд'й послал'и, покажу, по-нашэму. Но приведенные элементы оканья в настоя­ щее время явление уже редкое, не характерное для говора, оно может свидетельствовать лишь о бывшем состоянии безударного вокализма говора, которому, видимо, было свойственно окающее произношение. В соответствии с сильной фонемой верхнего подъема у в 1-м предударном слоге как после твердых, так и после мягких со­ 234 гласных произносится звук, качественно неизмененный, отли­ чающийся только большей краткостью, по сравнению с ударен­ ным слогом: покупат нада, бумага, ум'ёла, два рубл'й, спуст'йт, кр'учбк, л'убоф, т'урма, с'уда, л'уд'ёй, л'уд'ам. В положении после мягких согласных гласный а в 1-ом пред­ ударном слоге сохраняет свое основное качество, выступая не­ редко в варианте более переднего образования Ä1: пар'адам~ ~пар'Адам, тр'асу, в'азала ~ в'Азала, т'агайетса, т'ану ~т'Ану; пагГАд'й, гл'ад'ёл'и ~ г1'Ад'й, т'Ан'й, пагГАд'ёт. 1. 2. Реализация гласных е и и в 1-ом предударном слоге. Фонема е. В 1-ом предударном слоге фонема е выступает в виде гласных е, э (реже ё), или а. Примечательно, что гласные э, е обычно сочетаются с пред­ шествующими твердыми и полумягкими согласными, гласные, а, ё — только с мягкими. Сказанное можно проследить на при­ мерах: 1. Фонема е выражена гласными е, э, ё: в'есна ~ вэсна, с п'есн'ам~с пэсн'ам, д'ержат~ дэржат, разб'ежал'ис— разбэжа- л'ис, с'ем'ена ~сэмэна, сп'ерва ~ спэрва, сестра ~сэстра, в'ела~ вэла, пр'ин'есла ~ пр'инэсла, пэршатк'ю, кр'ест'йан'е, падр'е- зайеш, дэкабр, д'ев'атава, дв'енацът, см'ен'аца, п'ер'ем'ен'аца, фсегда, мам'ентал'на, ф с'емнацътъм гаду, разб'ежал'ис, ф кан- цэл'ар'ийу, растр'ел'ат, д'ёла ~ д'ела, стр'елба, д'ержат, полк зам'ехалса, разр'ешайет, н'ел'з'а, н'езнал, . сл'ёпа, пав'енчайе, заст'егал'ис, кад'евал'и, с'ем'йа, вм'ен'а —- мэн'а, с'ем'ена -~ сэмэна, сн'есла —- снэсла, н'едавна ~ нэдавна, л'ётал'и 1е- тал'и, л'ёкарства ~ 1екарства, ул'ёгла ~ у1егла, т'еп'ёр ~ тэ- пэр, д'ет'ёй ~ дэтэй, дэтэйна, с'еб'ё ~ сэбэ, п'ер'ёдн'ик ~ пэ- рэд'н'ик, т'ебё ~ тэбэ, т'ел'ёга ~ тэлэга. 2. Фонема е в варианте а в 1-ом предударном слоге: при- н'асла, дв'анацът, па л'асам, в'асна, фс'агда, л'атал, тр'апал'и, вм'ан'а, с'ам'йа, път'ар'ал'ис'а, у хл'авах, б'ажа жэнш'ин'и, за- м'ахал'ис'а, с'астра, м'ан'айу, д'атэй, т'ал'ёга, тапёр, н'ав'ёст'и, н'ав'ёста, в'азд'ё; св'акрбва, йавбн'и дэт'и, фп'ар'от, в'аснбй, с'ало, п'ашком, н'амношка, с'ар'оп, б'агом, н'ахбжу, м'ашок, з'арно, пул'ам'от'И! зд'ар'овн'и, н'ичаво, п'ар'бдн'ик, пад'ар'овн'и, прив'аз'о; йаму, д'арутса, б'ару, н'асу, вл'асу, з'амл'у, св'аду, пр'ин'асу, м'атлу, в'аду, наб'ару, на в'атру, п'атун, пав'арнул'и, не б'ару, в'асну; пр'ив'ал'й, св'ал'й, три с'астр'й, п'акл 'й, фп'е- р'ад'й, кр'аст'й, к в'асн'й, см'ан'йл, н'ас'й, вм'ан'й, наз'амл'й, кр'ап'йт. Количественные сопоставления случаев употребления е, э, е — аллофонов фонемы е и слабой фонемы а, также реализую­ 1 Такой звук Ä переднего ряда нижнего подъема известен в эстонском языке. Перед таким Ä наблюдается ослабление палатализации предшествую­ щего согласного, выступающего в полумягком варианте. 16* 235 щей фонему е в 1-м предударном слоге, показывают, что более продуктивной в говоре представляется система вокализма с произношением слабой гласной фонемы е. Так, в 119 случаях на е находим 48 случаев произношения с а. В речи неграмот­ ного Алберта Аймре (71 год) на 28 случаев со слабой фоне­ мой е приходится 2 случая со слабой фонемой а, у малограмот­ ного Алберта Карпа (69 лет) на 20 случаев с е приходится 2 с произношением а на месте сильной фонемы е, у малограмот­ ного Вольдемара Вээлма (79 лет) в 21 примере встречается 6 звучаний а; в речи Марии Раас (96 лет) из 13 примеров в 3- слышно произношение с а. Однако, чем ближе к русским сильно акающим деревням на северном берегу Чудского озера, тем чаще и явнее встречается произношение а в 1-ом предударном слоге на месте гласных неверхнего подъема. В речи Марии Калм (82 г.), проживающей в двуязычной прибрежной деревне Куру, которая находится в ближайшем соседстве с русской Но­ вой деревней (в 3 км), преобладает сильно якающее произно­ шение (в 12 случаях на а только один пример с е). Но даже здесь, в этой деревне Куру, в речи представителей старшего по­ коления часто встречается произношение слабой фонемы е в 1-ом предударном слоге в соответствии с сильной фонемой е, различение 3- уровней подъема в названной позиции, что яв­ ляется доказательством общего пути развития речи жителей этой деревни и находящихся подальше (10 км) ийзакуских де­ ревень (Вайкла, Лийвакюла, Нурме, Сялику и др.). Однако менее широкое употребление слабой фонемы а в говоре Ийзаку не является все же подтверждением спорадично­ сти ее выступления. Наоборот, фонема имеет устойчивое место в системе вокализма 1- предударного слога и указывает на наличие яканья в этом говоре. Как видно из приведенных выше примеров, качество безударного гласного а в соответствии с сильной фонемой е в позиции 1- предударного слога не зави­ сит от характера гласного под ударением. Такое постоянное совпадение гласных фонем неверхнего подъема после мягких согласных в 1-ом предударном слоге в одном общем варианте а вне зависимости от дальнейших частных фонетических условий называется сильным яканьем 2. Таким образом, фонема е в по­ зиции 1- предударного слога может реализоваться или в сла­ бой фонеме е, или в а, причем их употребление трудно разгра­ ничить: у одних и тех же информаторов в тождественных же словоформах встречается произношение как сев аллофонах е, э (ё) соответственно с предшествующими полумягкими или твердыми согласными 3, так с а с предшествующими мягкими 2 Р. И. А в а н е с о в, Очерки русской диалектологии, ч. 1, М., 1949, стр. 87. 3 Дистрибуцию аллофонов фонемы е в 1-ом предударном слоге не сле­ дует связывать с качеством предшествующего согласного, а, наоборот, разная 236 согласными. Такую же картину распределения фонемы е в 1-ом предударном слоге с преимущественным употреблением слабой фонемы е мы находим в записях, сделанных Ю. Трусманом в конце прошлого столетия 4. Ср. сестрицина, себя, спекуа, сбъжауа, приберё, деревни, - места, тебя, мехауа, прибъжала, сл-brky, принесла, ведё, легли, ена, три 'недели, в л'Ьсу, .на IH ево ; к тябя, тяпер, яму, мяня, три нядели, нямношка, ня ходи, ня хочу, жянитса, кисялём кормит, ляжи, рябята. Итак, сказанное о реализации фонемы е в 1-ом предударном слоге можно представить следующей схемой: е, е (э) В ударенном слоге В 1-ом предударном слоге: Фонема и в позиции 1- предударного слога, как и в ударен­ ном положении, позиционным изменениям не подвергается. Гласный и в 1-ом предударном слоге отличается от гласного под ударением лишь краткостью, меньшей интенсивностью про­ изношения, позиционно не обусловленным качеством (твер­ достью-мягкостью) предшествующего согласного: в'иход'а 'вы­ ходят', виход'итэ 'выходите', атс'илал'и, сл'ихал, с'иновн'ъй с'ин, закр'иват, зам'икат, б'истрёй, наз'ивал'и, с'инок, пакр'ивайем, п'ил'йл, п'исал, пр'ишол, к'ип'йт, наб'ирайу. и в соответствии с е или а в говоре Ийзаку встречается спо­ радически: м'ин'а, с'иб'а, и поэтому не имеет значения для си­ стемы предударного вокализма. Итак, с реализацией гласных в 1-ом предударном слоге в говоре Ийзаку связано сосуществование нескольких типов вока­ лизма: недиссимилятивного аканья с некоторыми элементами оканья, с одной стороны, и различения гласных неверхнего подъ­ ема и сильного яканья, с другой стороны. 1-ый тип связан с реа­ лизацией гласных а и о после твердых согласных, второй и тре­ степень смягчения согласных определяется характером последующего глас­ ного е (е, э, ё). В 1-ом предударном слоге все чаще встречается гласный е, звук переднего ряда, среднего подъема, с полумягким произношением пред­ шествующего согласного. Параллельно с е можно услышать также гласный звук переднего ряда пониженного среднего подъема более широкого образо­ вания э, перед которым согласные произносятся твердо. Гласный ё —- перед­ ний гласный верхне-среднего подъема — в позиции 1- предударного слога выступает реже, в основном на месте е <С -$> или в сочетании с фонемой л: р'ёка, д'ёлоф, л'ёса, хл'ёба. Нередко наблюдается переход л'> 1 «среднее»: lecä, 1етал'и, х1еба, 1екарства. Таким образом, разграничение е < -fe или е<е, ь в ударенном слоге в позиции 1- предударного слога теряет значе­ ние: в этом положении основными представителями фонемы являются гласные е или э: весна — вэсна сэстра, детей ^ дэтэй, себе, т ел-era, недёл'а, земл-а. 4 Ю. Т р у с м а н, Исакские полуверцы в Эстляндской губернии, Времен­ ник Эстляндской губернии, Ревель, 1895, стр. 17—28. 237 тий — с звуковыми вариантами фонемы е и поведением фоне­ мы а после мягких согласных. Эти типы вокализма тесно пере­ плетаются, представляя собой как бы этап перехода от одного фонологического принципа к другому. 1.3. Вокализм 1- предударного слога после твердых со гласных ж, ш, ж, ш, ц, ч. В 1-ом предударном слоге после ж, ш, ж, ш, ц и ч различаются три уровня подъема с наличием 4- гласных фонем а, е, у, и: Например: 1) жара, жал'ёла; жэ- лал, жэлан'ийе, жэн'йца, жэл'ёза, желудак, жэна, жэн'йх; жуйу, журавл'; жит'б, ж'ив'й, ж'ива, муж'ик'й, ж'ив'о, муж'ичок, наж'и- мат, ж'ив'бт; 2) шагал, шал'йл, шаф'ор, шалун, лаша- д'ам; шэр'ёнга, шэптал, шэстой; шум'ёл, шут'йл; ш'ин'ёл', ш'и- рбк'и; 3) царапат, царапина; цэна, цэркбвнъй, цэлуйу, танцэват, цэпочк'и, ц'иган, ц'ипл'ата, 4) п'ат часоф, н'ичаво, чарн'йка, ча- т'йр'е; начэват, чэрн'йка, чэтв'ортъй, чэрв'ав'и, чэт'йр'е, пачэму; чужой, чулок, мал'чуган; нач'инал'и, ч'итал'и. После ж, ш, ж, ш, ц, ч гласные в 1-ом предударном слоге отличаются от соответ­ ствующих ударенных только более кратким и вялым их произ­ ношением. Позиционно необусловленной оказывается в назван­ ной позиции как и под ударением фонема и, качество которой не определяется характером предшествующего согласного, а, наоборот, предшествующие согласные приспосабливаются к по­ следующему гласному и и приобретают полумягкий оттенок артикуляции, т. е. здесь имеет место регрессивная аккомодация (ж'ив'о, ш'ит'о, ц'иган, ч'итал'и). Помимо такого образования гласных после шипящих, ц и ч, встречаются формы с неразличением гласных неверхнего подъ­ ема и совпадением их в слабой фонеме а: жана,' жан'йх, жа- л'ёзна дарога, жан'йлса, пшан'йца, шаснацът, н'ичаво, чарн'йка, чат'йре, танцават. Подобное произношение характерно для мно­ гих современных окающих и переходных от оканья к аканью говоров. 2.1. Реализация гласных а, о,у во 2-ом предударном слоге. Вокализм 2-го предударного слога после твердых согласных ха­ рактеризуется неразличением гласных неверхнего подъема, сов­ падением их в одном общем варианте редуцированного звука, приближающегося к а. Как было сказано, вокализм 2-го пред­ ударного слога г-овора Ийзаку отличается меньшей редукцией по сравнению с литературным русским языком и окружающими русскими акающим и говорами на северном берегу Чудского озера. Часто а во 2-ом предударном слоге не имеет различий с а в 1-ом предударном слоге. Например: малако, паравбй, па- равос, барав'йк, падас'йнав'ик, патрэбл'айу, пасв'атл'ёй, пара- с'ата, запр'ашона, пасад'йл'и, пастайал, нападайу, аб'йадайу, пасабл'ат, саб'арутса, прам'ажутък, х'арашб, дабраво1на работа, 238 палав'йк, даставл'йайу, саглас'йл'ис'а, маладуха, палаж'йла, га- вар'йт (инф.), рук'и абажг'ош, забал'ёйе. Иногда можно услышать речь, различающую гласные неверх­ него подъема а и о после твердых согласных: полтара ~ пол­ тара, получ'йл'и ~ пъ°луч'йл'и, помагал ~ пъ°магал, полу- чайу ~ пъ°лучайу, получайем, (полукал'и, полав'йк ~ пъ°лав'йк, прост'ин'й, полуд'онак — пъ°луд'онак (наз. деревни), полав'й- на ~ пъ°лав'йна, лошад'а ~ лъ°шад'а, долажно бут ~ ДЪ °ЛЪ°ЖН0 бут. Иногда можно встретить случаи с произношением у в соот­ ветствии с о во 2-ом или 3-ем предударном слоге, чаще в начале слова: устанав'йлса 'остановился', устанав'йл'и 'остановили', угурц'й 'огурцы', а также в некоторых словах в 1-ом предудар­ ном слоге: палъчку стругайе, сус'ёд. у в приведенных примерах мог появиться на месте редуци­ рованного звука ъ в результате лабиализации последнего, а ъ в свою очередь появился на месте о. 5 Подобная замена о через у характерна современным говорам с неполным оканьем. 6 Случаи различения гласных а, о, и у (в соответствии с о) в предударных слогах в настоящее время могут свидетельство­ вать о бывшем различении гласных а и о в этом положении. Лабиализованный гласный верхнего подъема у во 2-ом пред­ ударном слоге как после твердых, так и после мягких согласных имеет слабую артикуляцию по сравнению с ударенным слогом, но сохраняет свое основное качество. Ср.: муж'ик'й, убэжал, рукава, грузав'йк, мурав'ёй, бурав'йк, пул'ем'от. В положении после мягких согласных наблюдается артику­ ляция менее энергичная с сохранением различительной роли гласных верхнего и нижнего подъема: т'ажэлб, р'адавой, т'ага- т'йт, в йанвар'й, л'убаваца, м'асн'ик'й, пат'ажэл'ёй; на п'атер'йх. Примеров на о с предшествующим мягким согласным не зафик­ сировано. 2.2. Реализация гласных е и и во 2-ом предударном слоге. В позиции 2-го предударного слога происходит нейтрализация противопоставления гласных е, ё, э, как и в 1-ом предударном слоге. Фонема е в названной позиции реализуется обычно или в звуке е с полумягким произношением согласных перед ними, или в э в сочетании с предшествующими твердыми согласными: д'ер'ев'ёнска школа, с'ем'ена ~ сэмена, папэтуну, ф с'ер'ед'йне, сэстр'ин'й д'ёт'и, д'ер'ева — дэрэва, з д'ер'евоф ~ з дэрэвоф, в б'ер'езн'агу, ф с'ент'абр'у, р'евал'уц'ийа, д'ес'атйна ~ дэс'ат'й- на, д'ев'аноста, с'ер'едн'йк сэрэдн'йк, к1ев'ера, п'ер'етопчэ, п'ет'ергоф, п'етраграт, п'ер'ев'ал'й, п'ер'ешл'й, ф т'е1ев'йзур'и в'идал'и. Иногда во 2-ом предударном слоге на месте е может 5 Р. И. А в а н е с о в. Очерки ... , стр. 109. 6 Там же, стр. 107. См. также: П. С. Кузнецов, Русская диалектоло­ гия, М, 1960, стр. 41. 239 произноситься редуцированный звук ь, особенно это заметно в приставочном образовании с приставкой пере-: п'ьр'ев'ал'й, л'ьр'ешл'й, а также п'ьт'ергоф, т*ь1ев'йзър. Фонема е во 2-ом предударном слоге может быть представ­ лена также гласным а, но встречается реже: па н'атунам (стар'и л'уд'и па п'атунам вр'ём'а знавал'и), б'ар'азн'ак, в б'ар'азнагу, ф с'ант'абр'у, с'ар'ебро. Перед мягкими согласными наблюдается произношение с оттенком более переднего образования Ä: б'Ар'азн'ак, с'Ан- т'Абр'у. Фонема и во 2-ом предударном слоге сохраняет свой пози­ ционно необусловленный характер, как это наблюдалось и в 1-ом предударном слоге; она выступает с менее энергичной ар­ тикуляцией без различения и после твердых и мягких согласных по сравнению с русским литературным языком и подавляющим большинством говоров. Например: пр'ихад'йл'и, пр'ин'имал'и, н'ичэво, мобл'из'ирофка, ж'иватом, тр'ицът'й к'илам'ётръф, за кап'итал'йстъф, фърм'ирават, в ж'ивату, н'икада, пр'ив'ал'й, пр'ин'асу, пр'ин'асла, пр'ин'есла, пр'иваз'йла, не пр'ин'имайе, пр'игатовл'у; в'игружал'и, в'ихад'йл'и, в'ипалн'ай, с'инав'йа, в'и- хад'йт'е, в'иган'ал'и, в'иж'игал'и л'ес, в'ихад'й, в'ипушайу, в'ийежал'и, в'ивад'ил'и. Подводя итог сказанному о реализации гласных фонем во 2-ом предударном слоге, можем сказать следующее. В соответ­ ствии с гласными а, о, у в ударенном слоге, во 2-ом предудар­ ном слоге как после твердых, так и после мягких согласных вы­ ступают гласные а и у, отличающиеся от ударенных лишь мень­ шей интенсивностью артикуляции, но при этом они сохраняют свои дифференциальные признаки. Фонема е представлена глас­ ными е и э, реже о, фонема и позиционных изменений не имеет. Таким образом, вокализм 2-го предударного слога характери­ зуется различением 4- гласных трех уровней подъема. Выступ­ ление гласных во 2-ом предударном слоге в соответствии с глас­ ными в ударенном и 1-ом предударном слоге можно предста­ вить схемой: 1-ый предударный слог и е, э/а а у I / \ i\ I Ударенный слог и е ё а о у I \/ I/ I 2-ой предударный слог и е, э(а) а у Как видно по схеме, система гласных во 2-ом предударном слоге почти что не отличается от системы гласных в первом предударном слоге. В этой позиции наблюдается та же пози­ ционная мена гласных, разница только в интенсивности арти­ куляции звуков в 1-ом или во 2-ом предударном слоге. 240 3.0. Положение в заударном слоге. В заударных слогах гласные подвергаются большей редукции, чем в предударных слогах. В заударной позиции гласные слабо различаются, вме­ сто ни« могут выступать редуцированные звуки ъ и ь. Более слабыми оказываются неконечный и конечный закрытый слоги, менее слабая редукция наблюдается в конечном открытом слоге. 3.1. Гласные а, о, у в заударном положении. В заударном неконечном и конечном закрытом слоге после твердых соглас­ ных фонем о и а не различаются, они обычно реализуются в одном общем варианте в виде редуцированного звука ъ, в ко­ нечном открытом слоге — чаще в варианте а. Примеры: 1) в заударном неконечном слоге: ч'йстъва, н'ёкатър'и, гблъса, новъва, доръга, да самъва утра, така луч'йнка в'йр'езъна, с этъва дн'а, сторъну, п'ер'еработън'и фс'и май ж'йл'и, цэл'нъва, боръва, волъст'и, ф п'етрапавлъфскъй кр'ёпъст'и, посл'и иванъва дн'а, муж'йцкъйе д'ёла, кур'йнъйе и гус'йнъйе м'аса, зд'ёлъйу, н'ё убръна, волъс'и, капронъв'и с'ёт'и, стара школа развал'йлъ- с'а, ф чэт'йрнацътьм гаду, дом разборънъй; слаткъва супа н'е знал'и, м'йлъва, на п'ёрвам гблъсу бул; 2) в заударном конечном слоге: а) закрытом: эктаръф> посл'е урокъф, запарък, иванъв д'ен, участък—участак, пойездъм, чйнъм он цар пълковн'икъм бул, с'амнацът л'ет, спблн'илъс, са фс'их старой кругъм, кр'ёпъст, б'ёднъст, волъст, старъст. б) открытом: тр'и года, нада, многа, н'и аднова, рама, стара с'ет'йна, т'опла, можна, сала, са свайова ткана, бол'шэ этъва, скусна, да самъва сн'ёга, с этъва дн'а, маладуха така св'ер'оза, фс'о була в'йш'ита, убрана, л'ёта, с п'етраграда, с фронта, хл'ёба, у пам'ёш'ика, ф с'йна, с м'аса, бкул'т'ёла, да оз'ера, з горъда. Наряду с вышеуказанным произношением гласных а и о после твердых согласных в заударном слоге в речи коренных жителей дд. Вайкла и Лийвакюла можно заметить случаи раз­ личения гласных неверхнего подъема в заударном положении: борозд'и гнат, в'йраст'ил борова, боръава, рамочка проволок провъ°лъ°ка, н'ёкатор'и ~ н'ёкатъ°р'.и, двайуроднъй, сорок —- с0ръ°к, в волост'и ~ волъ°сти, помог'и ~ помъ°г'и н'ё була, вз'ал, помогу, з города йёзд'а, посл'е Иванова дн'и ~ иванъ°ва дн'и. Факты различения е и о как в предударных, так и за­ ударных слогах, встречающиеся спорадически в речи самых типичных представителей говора Ийзаку, свидетельствуют о бывшем окающем произношении в этом говоре. После мягких согласных в заударном положении фонема а может подвергаться редукции и на месте а произносится звук ь Ср. д'ёс'ьт, тр'и м'ёс'ька, в'йт'ьнул. В конечном открытом слоге обычно звучит а с оттенком бо­ лее переднего образования ('а, а): вр'ём'а ~ вр'ем'а, н'е л'у- 241 6'ä ~ л'уб'а, кр'йл'йа, в'иход'а, с пол'а, с мбр'а, бур'а, жар'а, кбрм'а, в'йл'ет'а, в'йпуст'а, прос'а, аткуп'а, пасад'а, пр'ибав'а, сабрал'ис'а, накбп'а,• астал'ис'а, саглас'йл'ис'а. Фонема у в заударном положении сохраняет свои различи­ тельные признаки как после твердых, так и после мягких со­ гласных: замужъм, в'йпуст'ил, фс'ер'отку, маску, ф кучу, на работу, в этъм м'ёс'аку, в'йдал'и кн'йгу, в'йтр'асу, св'ажу, бс'ен'йу, над'евайу, пбмор'у, бур'у, к пбл'у, ад'бжу, кр'йжу, па- смбтр'у, н'е завал'у, в эту н'ед'ёл'у. 3.2. Гласные е и и в заударном положении. Реализация гласных е и и в заударном положении сложна. Эти гласные сохраняют свои различительные признаки в названной позиции, но очень часто могут подвергаться и редукции. Такая неопреде­ ленность в произношении гласных переднего ряда в заударном положении обусловлена тем, что названные фонемы выступают в различных словообразовательных суффиксах, флексиях суще­ ствительных, прилагательных, глагольных форм и подвергаются таким образом действию грамматической аналогии. Фонема е в заударных слогах выступает в виде е с полумяг­ кими согласными перед ним, или э с твердостью предыдущего •согласного. Последний вариант оказывается довольно частым представителем фонемы е, особенно в позиции после шипящих, ц и ч. В флексиях глагольных форм, прилагательных и суще­ ствительных е может заменяться редуцированным звуком ь, промежуточным по образованию между е и и, или совпадать в одном варианте и. Звук и чаще всего наблюдается в окончаниях существительных дательного и предложного падежей I склоне­ ния и предложного падежа II склонения, где он, по всей веро­ ятности, возник по морфологической аналогии. 7 Сказанное мож­ но проследить на примерах: п'атэра, шэстэра, д'ёнэк, восэм, уч'йтэ!, н'ёмэц, скатэрт, наз'ен, матэр'и, с матэр'у, нонэ, нбнэч, эстбнэц, да оз'ера, кл'ёв'ер, в'стэр, иван дэн,- .чэрэс мбр'е, в л'ёс'е ~ в л'ёс'и, в м'ёст'е ~ в этъм м'ёст'щ на работ'и, на да- рог'и, на пол'и, на п'ёцк'е, на лъшад'онк'е, на палав'йн'е, в д'е- р'ёвн'и ~ в д'ер'ёвн'е, ф с'еротк'е, на лафк'е, на гарбх'е, на свадб'и, в в'ёк'е, пр'и св'ёт'е, ф с'имб'йрскъм уйёзд'е, на мор'и, на стат'ив'е, ва фтарбй шэр'ёнг'и, в жэнскъй ад'ёжд'е, в йанвар'й м'ёс'ак'и, к н'ев'ёст'и, г дочк'и, д'ефчонк'и пасабл'ат, мат'иц'и ш'йшэ, ф цэркв'и, ф шкбл'н'и, ф сер'отк'и, в д'ер'ёвн'и, на ра­ бот'и, на служб'и, на маш'йн'и, в агарбд'и, на бз'ер'и, в уст'йи р'ек'й, пр'и здарбв'йи, на кам'ён'и, в д'ёр'ев'е, ф пбл'и ф пбл'е, на майбм т'ёл'е, на свГёт'е, на фрбнт'и, на гул'ан'йи; кр'йфэльм п'исал'и, и с к'ййьва, бал'ш'ййь, изв'ёст'ийь, вад'а- 7 Флексия и в дательном и предложном падежах представляет замену посредством и в результате взаимодействия твердой и мягкой разновидностей старых склонений на а и о. Флексия и в названном положении известна в северных и западных говорах с.-в.-р. наречия. 242 н'йй гуси, на п'ер'ён'им этажэ, г з'имн'ьму дварцу, з гус'йьва пакал'ён'йа, р'йбньй лбвл'ей, с карбв'йева м'аса, с'инбв'йему с'йну, ф ш'ин'ёл'и пълкбвн'ич'йьй, худ'енка, кап'ёйек, пам'ешэн'йе, друг'ййе, астал'нбйе; дал'шэ, паббл'шэ, пал'ёхшэ, атпашэ, п'ер'е- тбпчэ, раншэ, в'ёчэръм, сбнцэ, нехбчэ, гушэ, раскажэш, тбжэ скажэм, папбжэ, н'е мбжэ, н'а п'йшэ, н'ёчэм, акружэн'и, в авгу- ст'е м'ёс'ацэ, бл'йжэ, н'ехбжэна, са свёжъва, в нашэй рбт'и, па- дал'шэ, пабагачэ, пав'йшэ, карбчэ, пал'ёкшэ, памалбжэ, хужэ г паж'йжэ, патв'бржэ, р'ёжэ, лучшэ, пр'ажэна, с мат'ицэй; хуж'и, патв'брж'и, палучш'и, ббл'ш'и, фпрашэтш'им гбд'и; трбнэш, на- д'ёнэш, умэрла, н'е в'йд'ела, будэш, в'йл'ет'а, пайёд'ем -~ пайёд'ъм, слухайьм, закрбйьш, кушайьш, зд'ёлайьш, в'ипал- н'айьш, дв'йгайьтса, саб'ирайьтса, в'йм'ийшса, пр'ил'йпньт, дв'йжэтса, нап'ихайьт, д'ёлайетса, усп'ёйеш, сбхньт, астаньтса, бох знайе, забал'ёйе, саб'ирайе, аставл'айе, заб'ирайе, уб'ирайе, пайёд'е, иёд'е, гул'аэ, хватаэ, атпушайе, дайтэ, ухад'йт'е, думайтэ. Фонема и в заударном положении особых изменений не имеет. Как и во 2-ом предударном, так и в заударном слоге и сохраняет свое основное качество, не обусловленное характером предыдущего согласного. Например: атправ'ил'и, п'ил'йл'и, в'й- раст'ил, малбшн'ик'и, кр'ёпк'и л'уд'и бул'и, тану 'повойник' не- вёст'и адевал'и на свадб'и, в майбм д'ад'и, ад гран'йц'и, дл'а ахран'и, ф карбв'и, окала м'йз'и, палбжа см'атан'и, дл'а раббт'н,, тр и з'ймГи ф школу хад'йл, з гнйл'и пол сл'йта бул; в'йучифш'ис, в'ишэтш'и, цэп'йфш'и, астафш'и, пам'брш'и, рад'йфш'и, служ'и 'служит', ум'ерш'и, пайдуч'и, вз'афш'и. Шипящие, ч и ц перед и приобретают позиционную мягкость и произносятся полумягко. Во флексиях прилагательных в соответствии с ы в литера­ турном языке в говоре Ийзаку выступает или и или редуциро­ ванный звук пониженного подъема ъ: каж'йнъй рас, п'ёрвъшнъй, слабъй, т'ажблъй, ч'йстъй м'бт, двайуръднъй брат, в'йм'й'л 'вы­ мыл' ~ в'ймъл, в'йм'ита ^ в'ймъта, б'езз'ем'ёл'н'их, внучк'ин'их дэтэй ув'йд'иш, на мбкр'их з'ёмл'ах, малбд'их н'ет, с фс'ака раз- н'их цвэтбф, л'есав'йх св'ин'ёй мнбга, кругл'ийе 'круглые', т'бм- н'ийъ, св'ётл'ийь, разн'ийь бул'и, старый, афс'анъй к'ис'ёл', ма- лбдъй л'ес, буръй такой, муж бул харбшъй, прав'им ухам не сл'йшу, чбрн'им мбр'ем пайёхал'и. На основе вышеприведенного материала по вокализму мож­ но заключить следующее. 1. Реализация гласных фонем в безударном положении (в 1-ом предударном, во 2-ом предударном и заударном слогах) свидетельствует о том, что говор Ийзаку по первоначальной своей основе представляет собой севернорусский диалект, в ко­ тором по сей день продолжают сохраняться коренные северные диалектные особенности. Данные по вокализму позволяют пред­ 243 положить, что этот говор в недавнем прошлом был окающим, причем исходными типами вокализма являются полное оканье и различение гласных неверхнего подъема в позиции после мяг­ ких согласных. На это указывают следующие факты. а) В речи коренных жителей более старшего поколения встречается произношение с различением гласных фонем не­ верхнего подъема о и а в положении после твердых согласных не только в 1-ом предударном, но и в других безударных слогах (в предударных и заударных). б) Постоянное произношение е в соответствии с е, о в без­ ударных слогах, а также наличие меньшей редукции в пред­ ударных и заударных слогах свидетельствуют об имеющейся в данном говоре различительной способности гласных неверхнего подъема в безударном положении. 2. С приходом населения из соседних русских земель — Гдовщины и особенно Псковщины (16—17 вв. и позднее) 8 число акающих элементов в говоре Ийзаку увеличивается. Таким об­ разом, в системе вокализма ийзакуского говора начинает разви­ ваться аканье. Со временем принцип аканья охватывает поло­ жение и после мягких согласных и в исследуемом говоре оформ­ ляется недиссимилятивное яканье. Однако тенденция к нераз­ личению не получила окончательного завершения. Диалектный материал свидетельстует, что недиссимилятивное яканье в го­ воре отстает в своем развитии от недиссимилятивного аканья: оно проявляется менее последовательно, чем аканье, значитель­ но слабее развито в остальных безударных слогах, чем в 1-ом предударном слоге. Поэтому в системе вокализма после мягких (полумягких) согласных значительно больше, чем после твердых согласных, сохраняются элементы исконной системы вокализ­ ма — различения гласных неверхнего подъема. Этим и объяс­ няется нарушение структурного параллелизма в развитии аканья и яканья в исследуемом говоре. Таким образом, система безударного вокализма русского го­ вора Ийзаку показывает, что недиссимилятивное аканье и яканье в нем являются поздними типами вокализма, развивши­ мися на основе более ранних типов — оканья и различения глас­ ных неверхнего подъема. 9 Аканье-яканье в изолированном рус­ ском говоре Ийзаку могло появиться не только под влиянием соседних акающих говоров на северном берегу Чудского озера. Этому могло способствовать и внутреннее развитие самого го­ вора, система вокализма которого, несмотря на свою изолиро­ ванность и периферийность существования, проявляла тенден­ цию к совпадению гласных неверхнего подъема в звуке нижнего к X. X е й т е р, Из истории изучения русских говоров северо-восточной Эстонии, — «Ученые записки Тартуского гос. университета», Труды по рус­ ской и славянской филологии, т. XX, серия лингвистическая, вып. 279, Тарту, 1971, стр. 210. 244 подъема, характерную как для современных материковых рус­ ских говоров, так и для говоров на территории Белоруссии. 1 0 3. Некоторые изменения в вокализме говора Ийзаку обу­ словлены иноязычным окружением и языковой ситуацией, в ко­ торой он находился в течение длительного времени своего суще­ ствования. Различия с литературным русским языком и с мате­ риковыми русскими говорами появляются в первую очередь в фонетической реализации фонем. Специфический для говора Ийзаку чертой является произношение в позиции после мягких (полумягких) согласных аллофона фонемы а, звука более пе­ реднего образования, близкого к эстонскому Ä. Особыми ока­ зываются фонемы е и и. Фонема е может реализоваться глас­ ными е, ё, э, из которых весьма актуальными являются е и э с полумягким или твердым произношением предшествующих согласных. Характерным для фонемы и являются отсутствие противо­ поставления звуков ы и и после твердых и мягких согласных, причем перед таким и выступают полумягкие согласные. Все вышеуказанные различия в фонетической реализации фонем объясняются условиями русско-эстонского двуязычия, создаю­ щего предпосылки для влияния эстонского языка на изучаемый говор (наличие звука Ä и случаев диспалатализации перед е и и) или способствующего сохранению явлений субстратного ха­ р а к т е р а ( ф о н е м а и ) . 1 1 Статья поступила в редакцию в январе 1972 г. 9 Аналогичные процессы развития недиссимилятивного аканья отмечены в соседних русских говорах на территории Псковской области, а также в белорусских говорах. См. Н. Т. Войтович, О структурном параллелизме типов безударного вокализма и нарушениях его в белорусских говорах — ВЯ, 1971, 2, стр. 89. 1 0 Н. Т. В о й т о в и ч, указ. работа, стр. 92. 1 1 X . Х е й т е р , О б э с т о н с к о м в л и я н и и н а с и с т е м у г л а с н ы х ф о н е м в р у с ­ ском говоре Ийзаку, — «Советское финноугроведение», 1968, 2, стр. 106. 245 О Г Л А В Л Е Н И Е Б. М. Гаспаров. Принципы синтагматического описания уровня пред­ ложений 3 Б. М. Гаспаров. Структура формальной связи предложений в современ­ ном русском языке 30 Б. М. Гаспаров. Принципы построения морфологической классификации слов 64 Б. А. Маслов. К вопросу о сегментации связного текста на «сверхфра­ зовые единства» 94 П. С. Сигалов. Некоторые вопросы изучения префиксального образова­ ния глаголов 117 П. С. Сигалов. Морфологические фразеологизмы и морфемно-словооб- разовательная членимость слов 135 П. С. Сигалов. История русских ограничительных глаголов . . 141 Ш. Фодо. Из истории изучения славянских заимствований в венгерском языке 182 X. Д. Леэметс. Структура и функции сравнений-идентификаций в твор­ честве русских романтиков 30-х гг. XIX в 202 X. Д. Леэметс. Структура и функции ^менной метафоры типа и N p в языке произведений А. А. Бестужева-Марлинского . ... 221 X. И. Хейтер. Из наблюдений над безударным вокализмом одного изо­ лированного русского говора в северо-восточной Эстонии . . . 233 ТРУДЫ ПО РУССКОЙ И СЛАВЯНСКОЙ ФИЛОЛОГИИ XXIII Серия лингвистическая ученые записки Тартуского государственного университета Выпуск 347 На русском языке Тартуский государственный университет ЭССР, г. Тарту, ул. Юликооли, 18 Ответственный редактор Б. М. Гаспаров Корректор Н. Чикалова Сдано в набор 11 II 1972. Подписано к печати 9. I 1975. Бумага типографская 1, 60 X 90 Vi6 бумажной фабрики «Кохила». Печ. листов 15,5. Учетн.-издат. листов 16,87. Тираж 500. МВ-00150. Типография им. Ханса Хейдеманна, ЭССР, г. Тарту, ул. Юликооли, 17/19. II Зак. 937. Цена 1 руб. 69 коп. 6—2